Книга Хулиганка для нага, страница 106 – Алиша Михайлова

У меня внутри что-то лопнуло. Со звуком, похожим на треск ломающейся ветки. Я смотрела на свиток, и внутри поднималась тошнота. Не от злости — от разочарования. В нём. В себе. В том, что я позволила себе поверить, будто кто-то в этом мире поможет мне просто так. Будто я не экспонат, не забава, не дура с розовыми волосами.

— Я полдня таскалась по дворцу с рецептом яичницы, — прошипела я, и голос стал чужим — хриплым, низким, почти неузнаваемым. — Император видел. Он смотрел, как я лезу на полку. Как я дрожу от важности. И молчал.

Лили вздрогнула и прижала руки к груди. Хвост её поджался и спрятался под подушку.

— Он знал, — я цедила слова сквозь зубы, — Знал и ничего не сказал. Просто наблюдал. Змей. Наглый. Лживый. Змей.

Слова ударили в потолок, отскочили и повисли в тишине, как брошенные ножи.

Тайра побелела. Не побледнела, а именно побелела, до синевы, до прозрачности, будто из неё выкачали всю кровь. Её хвост замер в воздухе, как примерзший. Лили охнула и схватилась за сердце — по-настоящему, широко раскрытыми глазами, с ужасом на лице. Мне даже показалось, что она сейчас последует за своим хвостом под подушку.

«Кажется, я перегнула», — мелькнуло где-то на задворках сознания. Но отступать было поздно.

— Мия, — прошептала Тайра. — Ты не можешь… так… об императоре…

— Могу! — отрезала я. — Он надо мной посмеялся! Я для него — шут! Циркачка без цирка!

Я швырнула свиток на столик. Тот жалобно звякнул, подскочил, рухнул на ковёр и развернулся. Спираль теперь смотрела в потолок, насмешливая, ненужная. Как и вся моя надежда.— А фраза «переведу потом»? — я уже не контролировала голос. — Потом! Чтобы я ждала, надеялась, думала, что он помогает! А он просто играл!

Я заметалась по комнате, потому что сидеть на месте было невозможно, энергия распирала изнутри, требовала выхода. Ковёр глушил шаги, но я всё равно топала, будто хотела пробить пол до самого фундамента. До трона. Где сейчас сидел он.

Шаг. Ещё шаг. От окна к двери, от двери к стене. Мне казалось, если я остановлюсь, то просто взорвусь. Разнесу всё вокруг. А потом придётся извиняться перед Миррой за испорченный ковёр, и перед девочками — за то, что они это видели.Вздох.

Выдох.

Не помогло.

Тогда я просто закрыла глаза и представила, что стою под куполом цирка. Внизу — сетка. Надо мной — пустота. А между ними — я. И никто не ждёт, что я буду бить посуду.

— Я — циркачка, — сказала я тише. — Я должна была понимать, когда меня разыгрывают. А я… я хотела верить. Потому что он смотрел на меня так…

— Мия, — осторожно позвала Тайра. — Ты права. Он… поступил жестоко. Но ты не можешь так говорить. Здесь… это кощунство.

Я замерла посреди комнаты. Руки тряслись. В груди колотилось что-то огромное, лохматое и очень злое. Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и сделала глубокий вдох.

— Кощунство? А по-моему, кощунство — давать человеку надежду и кормить его яичницей…

Я опустилась на диван, чувствуя, как ноги становятся ватными. Подушки приняли меня в свои объятия, мягкие, тёплые, такие несправедливо уютные. Гнев уходил так же быстро, как и нахлынул, оставляя после себя пустоту и горький привкус во рту. Будто я выпила лимонного сока залпом и теперь не могу отплеваться.

— Простите, — сказала я глухо. — Не должна была на вас срываться.