Книга Сакура в его ладонях, страница 51 – Ника Летта

Токио на каждом шагу подбрасывал поводы для её любопытства. Без неё всё это оставалось некому показать.

Друзья у Юдзуру появились без его участия.

Накамура Кэйтаро, сын торговца, быстро причислил молчаливого наследника Такацуки к людям, с которыми стоит поддерживать знакомство. Юдзуру умел слушать, а его фамилия обещала пригодиться в будущем. Сам Кэйтаро говорил быстро, улыбался охотно и при знакомстве первым делом прикидывал, какую пользу однажды сможет извлечь из человека.

— Ты чересчур серьёзен, Такацуки. В Токио от серьёзности стареют быстрее, чем от плохого саке.

— Саке меня пока щадит.

Кэйтаро расхохотался.

— Потому и стареешь в одиночку.

Мори Сэйити, сын чиновника, неизменно соблюдал приличия и производил впечатление человека, для которого даже будущий брак давно внесён в расписание. Игараси Рэн, кадет с острыми скулами, при первой встрече изучал людей с привычной настороженностью, заранее прикидывая, сколько в них выдержки.

Они довольно скоро начали называть себя друзьями. Хару не спорил. Людям нравилось давать названия отношениям раньше, чем те успевали сложиться.

Они вместе заходили в книжные лавки и чайные дома, гуляли по набережной, где молодые мужчины с одинаковой уверенностью обсуждали положение страны, войну, деньги и женщин.

Хару редко следил за разговором до конца.

Однажды Кэйтаро щёлкнул пальцами перед его лицом.

— Ты опять далеко. Женщина?

— Что?

— Значит, угадал.

Рэн усмехнулся.

— Такацуки смотрит скорее как монах, потерявший храм.

Сэйити поставил чашку на стол.

— У монаха хотя бы есть устав. Наш друг хранит тайну.

Кэйтаро подался вперёд.

— В Киото осталась девушка?

Перед Хару возникла Акико у пруда: книга в руках, опущенные плечи, привычная готовность просить прощения за само присутствие.

— Осталась.

Друзья переглянулись. Кэйтаро присвистнул.

— Наконец-то в тебе нашлось хоть немного человеческого.

Хару не ответил.

По ночам он рисовал Акико.

Человеческая рука подчинялась ему хуже воды. Отражению хватало поверхности, чтобы повторить её лицо; кисть требовала точности, терпения и послушных пальцев. Хару брался за бумагу снова и снова.

С каждым рисунком сходство ускользало. Черты становились строже, взгляд казался старше, на губах появлялась печаль.

Тогда он сосредоточился на деталях: руке, лежащей на переплёте книги, пряди у виска, привычке втягивать плечи. Акико старалась занимать поменьше места, надеясь реже попадаться миру на глаза.

Однажды рисунок увидел Кэйтаро.

Хару не услышал его приближения и рассердился на себя. Когда-то он различал движение рыбы сквозь толщу воды. Теперь человек успел подойти вплотную.

— Так вот она, — произнёс Кэйтаро.

Хару накрыл рисунок ладонью.

— Оставь.

— Я только смотрю. Красивая?

— Да.

Ответ сорвался слишком быстро. Улыбка Кэйтаро стала осторожнее.

— Кто она?

Хару молчал.

— Дочь торговца? Чиновника? Учителя? — Он понизил голос. — Актриса?

— Она живёт в нашем доме.

— Служит?

— Её мать служит.

Хару убрал ладонь с рисунка.

Кэйтаро долго разглядывал лицо Акико.

— Понятно.

В одном слове выросла стена выше господского дома.

— Она человек, — тихо сказал Хару.

— Я вижу.

— Ты уже отвёл ей место.

Кэйтаро сел напротив. Впервые его лицо утратило насмешливость.

— Я пытаюсь уберечь тебя от того, что увидят остальные.