Книга Сакура в его ладонях, страница 141 – Ника Летта

Я невольно улыбнулась. Потом перечитала сообщение ещё раз, уже медленнее. Рэн был жив.

Несколько дней назад эти два слова означали только облегчение. Теперь вместе с ними перед глазами возникало другое: мокрые доски старого моста, пальцы Кэнъити, вцепившиеся в ограждение, и вода, которую Хару мог остановить в любую секунду.

Я погасила экран и осталась стоять посреди коридора, пока мимо меня проходили студенты. Кто-то торопился на пару, кто-то смеялся, придерживая телефон плечом, кто-то ругался из-за забытого конспекта. Пришлось отойти к окну, чтобы перестать мешать людям.

Юто тоже мог ничего не делать. В больнице никто не знал, на что он способен. Никто не стоял рядом и не требовал от него спасать Рэна. Он мог позволить врачам сделать всё, что они сумеют, а потом сказать мне, что пытался помочь. Я бы никогда не узнала разницы.

Но он её знал.

Дома я ещё долго возвращалась к этой мысли. Сидела на кровати, крутила телефон в руках и вспоминала то мост, то больничный коридор. До памяти Саюри признание Юто оставалось для меня страшным фактом из прошлого: когда-то он уже позволил человеку умереть из-за ревности. Теперь я знала, насколько неточным было слово «позволил».

Кэнъити цеплялся за ограждение, а Хару усиливал течение. Когда тот оказался в реке, вода не давала ему выбраться. Саюри кричала, просила спасти человека, которого любила, и Хару слышал каждое слово.

Он мог остановиться, но не сделал этого.

Спустя сорок лет другой мужчина лежал между жизнью и смертью. Юто ревновал его ко мне и сам признался, что в какой-то момент хотел, чтобы Рэн исчез. Только на этот раз, получив почти ту же возможность, он сделал то, чего когда-то не сделал для Кэнъити.

Вернул человека обратно.

Наверное, именно это мешало мне закончить всё одним простым выводом.

С чудовищем было бы гораздо удобнее.

Если бы Хару остался прежним, а мужчина за соседней дверью за прошедшие десятилетия всего лишь научился лучше изображать человека, мне не пришлось бы разбираться в остальном. Я могла бы испугаться, поставить точку и больше никогда не спрашивать себя, где заканчивается тот, кто стоял на мосту, и начинается Юто.

Только Юто изменился.

От этого он не сделался человеком. После всего увиденного я уже не могла притворяться, что его странности ограничиваются чешуёй, водой и слишком хорошим слухом. Разница сидела глубже. Юто прожил столько, сколько человеческая голова вообще плохо умела представлять. Он видел мою смерть несколько раз и каждый раз оставался после неё жить дальше.

Для меня смерть означала, что человека больше не будет. Для него моя смерть уже несколько раз означала ещё и ожидание. Годы. Иногда десятилетия. Потом где-нибудь появлялась другая девочка, женщина, незнакомое лицо — и вода снова узнавала меня.

Мне не нравилось думать о том, что это сделало с его отношением к человеческой жизни. Ещё меньше нравилось признавать, что было бы странно ждать от бессмертного рю того же ощущения времени и смерти, какое было у меня. Он не мог прожить несколько столетий и остаться внутри обычного человеческого масштаба.

Но Кэнъити от этого не становился менее мёртвым. Вот где проходила граница, которую Хару когда-то не увидел.

Его природа могла объяснить, почему несколько десятилетий человеческой жизни казались ему ничтожными рядом с веками. Она не давала ему права решать, сколько этих десятилетий Кэнъити заслуживал.