Книга Ретроградный Меркурий для попаданки, страница 72 – Олеся Герус

— Не приучай её к дворцовым сладостям, — ворчал он неизменно. — Потом обратно на простую кашу не пересадишь.

— Уже поздно, — невозмутимо отвечала Зарайя, выкладывая на стол очередную порцию пирожных. — Между прочим, я лично распорядилась о создании особого фонда для семей, пострадавших от прежней системы подделанных толкований. Небольшая, но искренняя попытка исправить хотя бы часть причинённого вреда за долгие годы.

Дариана в эти дни я почти не видела — он приходил ненадолго, коротко расспрашивал о самочувствии и снова исчезал по делам Совета, всякий раз находя причину не задерживаться дольше необходимого. Я списывала это на занятость реформой ордена, пока однажды вечером Гром, не выдержав, не проговорился.

— Он с тобой не разговаривал ещё про решение Регентши? — спросил он, ставя передо мной тарелку с ужином и старательно избегая моего взгляда.

— Про Свидетеля Короны? — уточнила я. — Молчит уже неделю.

— Потому что уже всё решил, — тихо сказал Гром, — и боится сказать тебе вслух.

Дариан пришёл в тот же вечер, поздно, когда дом уже затих, и по одному его лицу — собранному, слишком спокойному, той нарочитой ровности, за которой он прятал всё самое болезненное, — я поняла: разговор предстоит именно тот, которого я боялась.

— Ты решил, — сказала я вместо приветствия, садясь напротив него за стол.

— Решил, — подтвердил он, не отводя взгляда, хотя это явно давалось ему с трудом. — Ада, если я останусь рядом с тобой, вся эта должность превратится в фарс ещё до первого заседания Совета. Найдутся десятки желающих напомнить, что Свидетель Короны делит постель с советником ордена. Твоё слово перестанет что-либо значить, а именно твоё слово, по мнению Илсевет, единственное способно удержать это королевство от новой войны.

— А что, если мне плевать на чужое мнение? — спросила я, чувствуя, как голос предательски дрожит, несмотря на все усилия звучать твёрдо.

— Тебе не плевать, — тихо возразил он.

Я молчала долго, глядя на свои руки, лежащие на исцарапанном столе, — руки человека, у которого больше не было ни единого воспоминания о собственном детстве на Земле, зато была вся эта жизнь здесь, начатая заново, буквально с чистого листа.

— Знаешь, что самое обидное? — сказала я наконец. — Ты прав. Я ненавижу, что ты прав, но ты прав. Я потеряла память о целом мире. Мне нужно построить здесь что-то настоящее, своё, не зависящее ни от кого. И я не смогу сделать это честно, если начну с того, что позволю чувствам решать за меня.

— Ада, — начал он, но я подняла руку, останавливая его.

— Не говори этого, — попросила я тихо. — Пожалуйста. Если ты скажешь это сейчас, мне будет ещё труднее согласиться с тем, что мы оба и так уже понимаем.

Он замолчал, и в этом молчании было больше признания, чем в любых произнесённых вслух словах. Мы оба знали, что чувствовали. Мы оба выбрали не произносить этого вслух — не из трусости, а потому что некоторые слова, будучи сказанными, делают расставание невозможным, а расставание, как ни горько, оказалось единственным честным выбором из всех доступных.

— Я буду скучать, — сказала я, чувствуя, как слёзы наконец прорываются наружу — тихие, без всхлипов, просто медленно катящиеся по щекам.

— Я тоже, — сказал он, и голос его впервые за весь разговор дрогнул.