Книга Ретроградный Меркурий для попаданки, страница 29 – Олеся Герус

— Сюда, — выдохнул Дариан, резко сворачивая в арку между домами настолько узкую, что мне пришлось повернуться боком, чтобы протиснуться следом за ним.

Арка вывела в крошечный внутренний двор, заваленный пустыми бочками и какими-то тюками, а из двора — в приоткрытую дверь погреба под одним из домов, куда Дариан втолкнул меня и захлопнул крышку люка над нашими головами за секунду до того, как топот достиг арки.

Мы оказались в темноте настолько полной, что я не видела собственных рук. Погреб был крошечным — едва хватало места для нас двоих, стоящих почти вплотную, среди запаха земли, старого дерева и чего-то похожего на квашеную капусту. Дариан прижал палец к моим губам, коротко, почти невесомо, — не жест угрозы, а простая просьба о тишине, — и я застыла, чувствуя, как колотится собственное сердце настолько громко, что казалось, его слышно даже сквозь доски пола.

Наверху затопали. Голоса, приглушённые, но узнаваемые по тому же приказному тону, что и у патрульного вчера, звучали всё ближе, потом дальше, потом снова ближе, будто ищущие метались по двору кругами.

Я стояла так близко к Дариану, что чувствовала тепло его тела сквозь одежду, слышала его дыхание — ровное, контролируемое, в отличие от моего, всё ещё сбитого после бега, — и впервые за два дня осознала в полной мере, насколько он крупный. Не в абстрактном смысле «высокий мужчина», а в самом что ни на есть буквальном: моя макушка едва доставала ему до подбородка, а плечи закрывали от меня половину и без того тесного пространства погреба.

Пахло земляным холодом, старым деревом бочек и, отчётливее всего, — им самим: кожа, металл оружия и что-то похожее на можжевельник, запах, который я уже начинала различать среди тысячи других и который почему-то с каждым разом действовал на меня совершенно не так, как должен действовать запах человека, скрывающегося от смертельной опасности. Сердце колотилось слишком быстро для простого страха погони — или, честнее говоря, страх погони давно смешался с чем-то другим, менее объяснимым и куда более неудобным для признания даже самой себе.

Его рука, всё ещё лежавшая на моём плече со времён рывка в переулке, сдвинулась чуть ниже, к предплечью, — не хватка, а просто присутствие, тепло сквозь тонкую ткань футболки, — и я обнаружила, что задерживаю дыхание не от страха обнаружения, а от абсурдной, совершенно неуместной в данных обстоятельствах мысли: будь чуть больше света в этом погребе, я бы наверняка увидела, как близко к моему лицу находится его подбородок.

— Дыши, — шепнул он, и я не сразу поняла, относится ли это к тактической необходимости соблюдать тишину, или он тоже заметил, что моё дыхание сбилось совсем не по той причине, что минуту назад.

— Не двигайся, — выдохнул он мне на ухо, настолько тихо, что это прозвучало почти интимно, и я почувствовала, как по коже пробежали мурашки, никак не связанные со страхом погони наверху.

Голоса наконец начали удаляться. Топот стих где-то в направлении рынка, крики растворились в обычном уличном шуме, и через несколько долгих, тягучих минут Дариан наконец позволил себе выдохнуть — медленно, полной грудью, будто до этого дышал через раз.

— Кажется, обошлось, — прошептала я.

— Кажется, — согласился он, но не пошевелился, чтобы открыть люк, и я вдруг поняла, что в этой темноте, в этой невозможной близости мы оба молчим уже дольше, чем требовала простая осторожность.