Книга Истинная вина жестокого ректора-Дракона, страница 143 – Властелина Богатова

За эти несколько дней майор Морстейн ни разу меня не позвал.

Ни приказа. Ни записки — немедленно явиться.

Ничего.

И я должна была бы радоваться.

Правда ведь? Вот оно, свободное дыхание. Он не стоит напротив, не смотрит так, будто уже всё про меня понял, не говорит этим своим голосом, от которого у меня внутри всё сначала сжимается, а потом почему-то плавится.

Но нет.

Я, разумеется, не радуюсь.

Я хожу по коридорам, занимаюсь, отвечаю на занятиях, ем, делаю вид, что всё нормально, и всё равно ловлю себя на идиотской мысли: а он вообще помнит, что я ушла?

Помнит, конечно.

Морстейн ничего не забывает.

Вот в этом-то и проблема.

Если бы он потребовал объяснений, я хотя бы знала, что делать. Например, упереться. Или разозлиться. В крайнем случае держать подбородок выше. Напомнить себе, что он ректор, майор, будущий муж Аурелии и мужчина, от которого мне лучше держаться подальше.

А он просто даёт мне расстояние.

И я вместо того, чтобы этим расстоянием пользоваться, начинаю думать о нём ещё больше.

Прекрасно. Просто великолепно, Франческа.

Сбежала из медпункта, чтобы не запутаться окончательно, и что в итоге? Запуталась ещё сильнее.

Я несколько раз почти честно спрашиваю себя: что теперь между нами?

И каждый раз быстро нахожу какое-нибудь важное дело: поправить форму, перечитать расписание, переключиться на разговоры о мелочах, думаю об иммерсии, о завтрашнем плацу, о том, как не опозориться перед всем блоком. И не упасть голышом на плац.

Что угодно, только не это.

Потому что если я начну думать честно, придётся признать неприятную вещь.

Мне нравятся его руки.

Нравится, как он смотрит. Нравится, как произносит моё имя. Нравится, что рядом с ним я не чувствую себя по-другому, не так, как раньше — жалкой, ничейной, приютской тупицей, которой случайно позволили стоять среди лучших курсантов академии.

И да, мне нравится то, с ним…

Вот. Сказала.

Мысленно, конечно. Потому что вслух я бы, наверное, умерла на месте от стыда.

Но одно дело — признать это.

И совсем другое — позволить себе забыть остальное.

Он не свободен.

Есть Аурелия. Есть его помолвка. Есть я, которая не собирается становиться чьей-то тайной слабостью, случайной ошибкой или удобным утешением между чужими обязательствами.

Впрочем, жаркие мысли о ректоре я заставляю себя отложить и подумать над тем, как мне узнать больше о своей матери.

В прошлый раз отец дал мне жесткий отпор. Возвращаться к этому неприятному вопросу нет никакого желания.

Значит, в этот раз я не пойду к нему с дрожащим голосом и прямыми вопросами.

Я попробую раздобыть то, что он не собирался мне открывать. Архивы. Письма. Старые бумаги. Всё, на что раньше я не обращала внимания.

Рэммел сказал: если понадобится выехать, предупредить его, и он попросит Алекса отвезти меня.

Значит, мне придётся явиться к нему.

Чтобы снова не думать о Морстейне, об отце, о завтрашней иммерсии и окончательно не свести себя с ума, вместо столовой я иду на тренировочное поле.

У мишеней уже занимаются девушки из нашего красного блока, и я почти с благодарностью присоединяюсь к ним.

Воздух прохладный, но после первых выстрелов кожа быстро теплеет. Пахнет порохом, сырой землёй и металлом.

Ранжет ложится в мои руки привычно.

Тяжело и знакомо.

Я вскидываю его к плечу, прищуриваюсь и задерживаю дыхание.