Книга Истинная вина жестокого ректора-Дракона, страница 136 – Властелина Богатова

— Это… важный дневник, — отвечаю я бессмысленно, пытаясь собраться с мыслями.

— Важный?

— Да.

— Ты подставила себя под удар, что ещё может быть важнее? — продолжает перебирать мои волосы, пропуская их через пальцы до кончиков.

— Они были длиннее, — вдруг говорит он.

Я поворачиваю к нему голову.

— Это сделала ты или кто-то?

— Нет, я так захотела, сама… Плохо?

И почему-то оттого, как спокойно он смотрит, мне сразу хочется отвести глаза. Почему я вообще спрашиваю, будто меня волнует, что он ответит.

Но, проклятье, действительно волнует. Очень…

Смотрю на него и не могу понять, о чем он думает. Но замечаю, как до этого напряженные плечи ректора чуть расслабляются.

Морстейн медленно пропускает прядь между пальцами. Волосы скользят по его коже золотистыми волнами.

Он переводит взгляд с волос на меня.

— Нет, — произносит он наконец. — Не плохо.

Я едва заметно выдыхаю.

— Правда?

Кажется, у меня совсем расплавились мозги от его взгляда, который задерживается на моём лице дольше, чем я жду.

— Так лучше, — касается большим пальцем кожи шеи, там, где бешено пульсирует вена. — Тебе идёт, Франческа.

В его голосе нет ласки и мягкости, голосе, привыкшем раздавать приказы.

Но именно от него внутри всё проваливается вглубь живота, и кажется, белые стены чуть качнулись оттого, как голову стремительно заполняет туман.

Рэммел наклоняется ниже и делает глубокий вдох у моих волос.

Не целует сразу. Просто вдыхает.

И это почему-то оказывается неприличнее поцелуя.

А потом аккуратно убирает пряди за плечо, и его губы касаются уже шеи. Ресницы сами собой тяжело опускаются, и я судорожно тяну запах его парфюма, исходящий от кожи на шее в белом воротнике и черного мундира.

Он страстно целует меня там, поддаваясь вперёд. Кушетка под его напором жалобно скрипнула.

В какой-то момент Рэммел отстраняется.

На мгновение я вижу его лицо — тёмное, напряжённое.

— Неправильная ты курсантка, — выдыхает он. — От тебя надо держаться дальше.

Но его руки уже тянут меня к себе.

— Почему?

— Потому что рядом с тобой я забываю собственные приказы, данные самому себе.

— Иди ко мне.

Я даже не успеваю спросить, что он имеет в виду.

Его руки ложатся мне на талию, разворачивают, подтягивают ближе, и в следующий миг я уже сижу у него на бёдрах, спиной к его груди.

Мои глаза округляются. Он хочет прямо тут…

Жар стремительно поднялся к лицу, когда чувствую ягодицами его твердый член. Я слышу, как щелкнула застежка его ремня за моей спиной. Он расстегнул его одним резким движением, затем пуговицу, молнию.

И в следующий момент всё смешивается: его ласкающие мою шею губы, пуговицы рубашки на моей груди, ремень курсантских брюк.

Он стянул с меня их не до конца — только настолько, насколько позволяла поза, насколько позволяло это безумие в тесном медпункте, где пахнет лекарствами, а на столике рядом лежат бинты и пластыри.

Всё было неправильно.

И именно поэтому каждое прикосновение чувствуется остро, остро ощущаю, что сижу у него на коленях, спиной к его груди, с полуопущенными брюками, с задравшейся рубашкой, с его руками на моих бёдрах.

Его мундир был всё ещё на нём.

И от этого близость казалась ещё более запретной, украденной прямо из-под носа у академии.

Его дыхание обожгло мне шею. Горячая пятерня проникает под расстегнул рубашку, оттесняет вниз лифчик и сжимает грудь. Он сажает меня на себя. Кожу мгновенно обжигает раскаленная плоть, выталкивая воздух из моей груди.