Книга Истинная вина жестокого ректора-Дракона, страница 103 – Властелина Богатова

Наверное, осталась в изоляторе.

И чёрт с ней.

Собираю волосы, перекручиваю, закалываю в небрежный пучок. Несколько прядей тут же выбиваются обратно.

Плевать.

Выскальзываю за дверь и тут же попадаю в чьи-то руки.

— Куда вы собрались, Франческа?

Я замираю и вскидываю подбородок.

Лицо Александра совершенно спокойное, кроме глаз — они искрятся откровенным любопытством и весельем.

И меня уже бросает в острый жар стыда.

Я не шарахаюсь в сторону, хотя первое желание именно такое — отшатнуться, запахнуть на себе одежду, спрятать шею и отвернуться.

Но если я сейчас дёрнусь, он сразу поймёт, что я уязвима.

А Александр не просто адъютант. Он глаза и уши этой академии. Справочник чужих слабостей. Человек, который стоит у дверей Морстейна и знает, кто входит, кто выходит, у кого бледное лицо.

И теперь он смотрит на меня. На сбитый ворот. На волосы. На губы. На руки.

Не спрашивает. Просто добавляет меня в свой внутренний список.

В этой академии такие люди опаснее замков. Замок хотя бы молчит.

Поэтому я только медленно опускаю взгляд на его руки.

Он держит меня за плечи легко, почти лениво. Скорее как человека, которого успели поймать при падении.

А падение у меня впечатляющее. Что уж сказать.

И всё-таки было в нём что-то человечное, в отличие от ректора.

— Хочу вернуться в казармы, — отвечаю чуть с запозданием.

— Боюсь, с этим возникнут небольшие затруднения, Франческа Лебланд.

Он сразу отпускает меня. И почти галантно отступает на полшага.

Почти. Потому что между мной и дверью в коридор всё равно остаётся он.

Фамилия отца бьёт в грудь. Воздух перехватывает, напоминая о катастрофе.

Лебланд. Это слишком много для меня значит, чтобы игнорировать последствия.

Фамилия, данная мне поздно, осторожно, не имя, а пропуск в мир, где меня каждый день проверяют на право остаться.

В этой академии фамилия значит больше лица. Больше слов. Иногда даже больше правды. И я это выучила как урок.

И если сегодня утром кто-то увидит меня выходящей из приёмной Морстейна в таком виде, то обсуждать будут не Морстейна.

Меня.

Потому что майор Морстейн — часть порядка.

А я — трещина в чужой родословной.

Я непроизвольно дёргаю подбородком и сглатываю сухость.

В отличие от меня, Александр выглядит безупречно. Свежий мундир, застёгнутые манжеты, спокойное лицо. Будто утро для него началось с кофе и докладов, а не с женщины, выскользнувшей из комнаты его начальника.

Он чуть склоняет голову набок, словно оценивает мою выдержку. Прядь каштановых, гладко зачёсанных волос открывает высокий лоб. Даже не нахмурился.

— Майор просил вас пока не выпускать.

Просил.

Какое удобное слово для приказа.

Здесь вообще любили красивые слова.

“Просил” вместо “приказал”.

“Наблюдение” вместо “задержание”.

“Меры безопасности” вместо “вы теперь не выйдете без его разрешения”.

В академии Морстейна любой приказ умел выглядеть прилично, пока не упирался тебе в горло.

Взгляд Александра скользит по мне внимательно: на сбитый ворот, на незастёгнутые манжеты, волосы, выбившиеся из пучка.

Кожа всё ещё держит запах Морстейна, от которого до сих пор слабеют ноги.

Хуже то, что стоит мне об этом уловить, и тело вспоминает раньше меня.

Кожа на талии будто снова теплеет под ладонями ректора. Плечи сами напрягаются, словно ещё чувствуют тяжесть его пальцев. Внизу живота тянет коротко, горячо, почти больно, и я тут же сжимаю колени сильнее.