Книга Непристойное положение, страница 10 – Вэл Килмер

— Держись гордо.

Она склонялась в безупречных реверансах, отвечала на пустые любезности вежливо, но Оливер видел, как она стискивает веер. Захотелось укутать ее в свой плащ и увести прочь от напыщенных болванов в напудренных париках.

Вместо этого пришлось танцевать контраданс.

Пары одна за другой начинали движение. Дамы в атласных туфельках скользили по паркету, кавалеры кланялись. Оливер повел Изабеллу в фигуре контраданса: шаг, поворот, поклон, шаг в сторону. Всё это он проделывал сотни раз на скучных балах еще до службы на Ямайке.

Он держал в руке ее тонкие пальцы и вдруг остро ощутил, насколько она хрупка. Сквозь ткань её перчатки он чувствовал частое биение её пульса. Она сосредоточенно следила за танцующими, и чуть прикусив губу от старания. Оливер вдруг осознал, что боится за неё больше, чем за себя. Боится, что она споткнется или уронит веер. Или того хуже: какая-нибудь графиня отпустит слишком громкое замечание о цвете её кожи.

Он положил руку ей на талию на очередной фигуре: танец требовал, чтобы он поддержал её за спину, разворачивая вокруг себя. Оливер через атлас он почувствовал, как под его пальцами Изабеллы вздрогнула. Или это он вздрогнул? Чёрт его знает. Ее тепло проступало сквозь материю прямо в его ладонь, и собственные пальцы вдруг показались ему огромными, грубыми и неуклюжими.

Очередная фигура сблизила их. Они очутились лицом к лицу, почти касаясь друг друга грудью. Изабелла подняла голову. Ах эти зеленые глаза! Такие большие, с длинными ресницами, которые отбрасывали тени на скулы. В этом свете, так близко, кожа светилась. Его дыхание перехватило и сердце забилось чаще.

Вот бы ему иметь ее при себе как возлюбленную.

Так нельзя. Это неправильно. Не следует так думать и даже допускать мысли об этом и чем-то подобном. Он ведь ее опекун. Она воспитанница на его попечении. Между ними клятва, долг, приличия. Между ними разница в положении. Он всё это знал и держал в голове.

Но почему же когда они кружились в танце эти обещания забывались. Пока скрипка вела свою партию, барабаны отбивали ритм, каблуки стучали в такт, всё внимание Оливера сосредоточилось на ней, на ее влажных манящих губах, на глазах, в которых отражались огоньки люстры. Она то и дело приоткрывала свои манящие губы, словно хотела что-то сказать, но не решалась.

Оторваться от этих глаз было самым сложным. Он понял, что готов смотреть в них вечность. Каждый раз, когда их взгляды встречались, в нем просыпалось чувство, которого не должно быть между опекуном и подопечной. Эти чувства пугали своей силой и интенсивностью. Оно поднималось вопреки здравому смыслу, смывало стыд и заставляло забыть о клятве, которую он дал не только себе, но и ее покойной матери.

Оливер хотел протянуть руку и коснуться ее нежной щеки. Провести пальцами по волосам. И увести ее с этого бала, подальше от блеска зеркал и напудренных париков. Подальше от богатства, нажитого чужим потом и кровью. Он мечтал оказаться там, где всё это перестанет иметь значение, где останется только её ладонь в его руке, её тонкая талия под его пальцами и этот взгляд, от которого он терял способность думать.

Он резко прекратил вести, потому что иначе бы поцеловал её.

— Хватит с меня.

Он отвел ее к диванам, усадил, отдернул камзол. Она часто дышала, хлопая ресницами, явно не понимая причины его резкого поведения. Ну и пусть. Плевал он.