Книга Сердце проклятого принца, страница 25 – Кристин Бах

— Дверь не запирается изнутри, — предупредила я.

— Вы опасаетесь за мою честь?

— За своё имущество. Если ночью снова решите выздороветь, услышу раньше, чем вы доберётесь до топора.

— Я начинаю понимать, почему Харроу получил отказ.

— Не произносите его имя так, будто знаете этого человека.

Рейнар прислонился к косяку. Насмешка исчезла.

— Я знаю мужчин, которые принимают чужое «нет» за приглашение торговаться.

— Вы один из них?

Вопрос вырвался прежде, чем я успела решить, хочу ли услышать ответ. Рейнар посмотрел прямо на меня; впервые за весь день в его лице не осталось даже тени насмешки.

— Нет. Но однажды я считал, что могу лучше другого человека знать, чего ему следует хотеть. Разница не так велика, как мне тогда казалось.

Он произнёс это без гордости и без оправдания. Я ждала продолжения, однако Рейнар лишь отвёл взгляд, давая понять, что дальше меня не пустит.

— Спокойной ночи, Элиза.

— Спокойной ночи, господин Рейн.

— Рейнар.

— Это тоже может оказаться выдумкой.

— Тогда пользуйтесь ею, пока не узнаете настоящего имени.

Я закрыла дверь и ещё долго стояла в темноте, держа ладонь на защёлке. Утром меня разбудил запах дыма. Я вскочила, накинула платье поверх рубашки и выбежала в общую комнату. Рейнар стоял у печи, вооружённый деревянной ложкой. Синий горшок шипел, из-под крышки выползала густая серая масса и падала прямо в огонь.

— Не приближайтесь, — предупредил он. — Я почти победил.

— Кого?

— Завтрак.

Я сняла горшок с крюка. На дне обнаружился слой подгоревшей каши, над ним — овсяный ком, способный выдержать попадание из арбалета.

— Одну чашку овса на две воды, — напомнила я.

— Так и сделал.

— Чем отмеряли?

Он указал на большую глиняную кружку для воды и маленькую жестяную чашку, которой я набирала крупу.

Я посмотрела на него. Рейнар посмотрел на меня. Рыжка, сидевшая возле стола, отвернулась, как соучастница, не желающая давать показаний.

— Чашки должны быть одинаковыми, — объяснила я.

— Вы этого не сказали.

— Я не сказала также, что воду не следует приносить в сапоге.

— Сапог я не использовал.

— Уже успех.

Несколько мгновений он сохранял серьёзность, затем рассмеялся. Я тоже не выдержала. Смех пришёл внезапно, почти болезненно, и пришлось опереться о стол. После похорон я боялась смеяться, словно радость могла стать предательством. Но маменька не вернулась бы оттого, что я до конца жизни стану есть только подгоревшую кашу с постным лицом.

Рейнар смотрел на меня молча. Веселье в его глазах постепенно сменилось каким-то другим выражением — внимательным, задумчивым. Мне стало неловко.

— Придётся сварить новую, — сказала я, убирая волосы за ухо.

— Нет. Это моё поражение, я его и съем.

— Тогда к обеду мне понадобится средство от желудочных колик.

— Значит, у вас будет работа.

Он действительно съел кашу. Всю. Лицо при этом оставалось таким непроницаемым, будто перед ним находилось изысканное столичное блюдо. Я дала ему мёд из жалости, но он отказался.

— За что вы себя наказываете? — не выдержала я.

— За самоуверенность.

— Одного горшка мало.

— Тогда я начал с малого.

День оказался ясным. После дождей лес блестел, будто его заново вымыли: на паутине висели капли, мокрые папоротники пахли землёй, над садом поднимался лёгкий пар. Я вынесла на солнце подушки, проверила ульи и собрала позднюю малину вдоль изгороди. Рейнар остался на скамье под навесом. На коленях у него лежала книга, но взгляд чаще уходил к дороге.