Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 76 – Евгений Ключников

Саверий поставил перед ним кружку с горьким настоем.

— Пей.

— Это для дрожи?

— Это чтобы ты не упал до полудня. После полудня упасть можно, если очередь станет меньше.

— Трогательно.

— Я умею быть великодушным с имуществом, которое ещё не окупилось.

Никон выпил. Горечь разлилась по языку, ударила в нос травяной пылью, спустилась в желудок и там обернулась слабым теплом. Он подошёл к писарскому месту, открыл книгу мусора и увидел страницы, размеченные на узкие графы: номер, приноситель, предмет, внешний вид, заявленное свойство, проба, корзина, цена, примечание. Никаких длинных историй. Никаких аккуратных описаний. Хлам не заслуживал биографии. По крайней мере, до тех пор, пока не докажет обратное.

За дверью уже кто-то кашлянул.

Саверий перевернул табличку.

Лавка вдохнула.

Первой вошла старуха с корзиной пуговиц.

Не с одной пуговицей, не с пришитыми на старую одежду, а именно с целой корзиной: костяные, деревянные, оловянные, медные, стеклянные, перламутровые, обтянутые тканью, большие, маленькие, с двумя дырками, с четырьмя, с ножками, сломанные, выщербленные, потускневшие, в спутанных нитках, с кусочками ткани на изнанке. Старуха поставила корзину на прилавок так тяжело, будто принесла мешок картошки, и сказала:

— С чердака. Дом сестры. Сестра померла. Пуговицы хорошие.

— Умершие сёстры часто оставляют после себя хорошее барахло, — сказал Саверий. — Что с ними не так?

— Ничего.

— Тогда вам к тряпичнику.

— Тряпичник не берёт. Говорит, одна пуговица в корзине плачет.

— Какая?

Старуха пожала плечами.

— Если б знала, сама бы вынула.

Саверий вздохнул и посмотрел на Никона.

— Вот видишь. День начался честно. Корзина, в которой одна пуговица плачет. Всё, что нужно для счастья.

Он взял длинную деревянную палочку и начал быстро перебирать пуговицы. Не руками. Никон записал: старуха, имя Марта Шлиц, корзина пуговиц, чердак умершей сестры, заявленное свойство: плач одной единицы. Саверий ссыпал часть пуговиц на серую ткань, слегка встряхнул. Ничего. Потом насыпал вторую часть. Одна костяная пуговица тихо звякнула, хотя упала на мягкую ткань. Никон почувствовал слабый укол под рёбрами. Не боль. Скорее чужую обиду, слишком малую, чтобы стать проклятием, но достаточную, чтобы пережить хозяйку.

— Холод? — спросил Саверий.

— Нет. Имя, кажется.

— Кажется?

Никон осторожно посмотрел на пуговицу. Обычная светлая кость, четыре дырки, край чуть потемнел. Тонкая линия за глазами дрогнула, но он не давил. После последних дней он учился не врываться в чтение, а стоять у порога.

[Пуговица с чужого платья]

[Остаточный след: обида / неверно названное имя]

Он оторвал взгляд.

— Чужое платье. Обида. Неверно названное имя.

Саверий хмыкнул.

— Значит, не плачет. Жалуется.

Старуха перекрестилась странным местным жестом.

— Берёте?

— Корзину — за два медяка. Эту отдельно — за полмедяка, потому что умеет портить настроение.

— Полмедяка за кость?

— Могу вернуть, пусть плачет у вас.

Старуха деньги взяла.

Пуговица ушла не в корзину «пустое» и не в «держать», а на край стола, туда, куда Саверий складывал мелочь «посмотреть после толпы». Никон заметил это и записал рядом маленькую пометку: имя. Сам не зная, почему. Просто слово показалось важным. Неверно названное имя. В Вельмарке, где долги, привязки и проклятия цеплялись за имена, даже пуговичная обида могла однажды оказаться не такой уж мелкой.