Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 73 – Евгений Ключников

И понял ещё одно правило Вельмарка: если у тебя нет права говорить истину, нужно научиться делать так, чтобы её произнёс тот, у кого есть право.

Наконец Верр закрыл свой футляр.

— Итог проверки, — сказал он. — Лавка продолжает работу под предупреждением. Штрафы будут доставлены в письменном виде. Вещи с личными привязками подлежат повторной сверке через десять дней. Игла с тканевой реактивной привязкой должна быть маркирована до продажи. Сапоги — удерживать до дополнительной выдержки. Медальон Фольц — представить при возврате клиентки, если работа будет продолжена.

— Как скажете, господин оценщик первого круга, — произнёс Саверий.

Верр надел перчатки.

Перед уходом он снова посмотрел на Никона.

— А ты, мальчик, запомни. Тот, кто долго переписывает чужие оценки, иногда начинает воображать, что умеет оценивать сам. Это опасная болезнь. Гильдия лечит её быстро.

Никон опустил голову.

— Запомню, господин.

— Надеюсь.

Дверь закрылась за ним с чистым звоном.

Лавка молчала.

Саверий стоял неподвижно, пока шаги Верра не стихли за дверью. Потом подошёл, перевернул табличку на «закрыто», опустил засов, вернулся к прилавку и медленно убрал гильдейскую печать, оставленную на копии штрафного уведомления.

— Ну, — сказал он наконец. — Поздравляю.

Никон поднял глаза.

— С чем?

— Сегодня тебя чуть не забрали люди, которые моют руки чаще, чем думают. Это важная веха в жизни любого полезного должника.

— Вы бы не отдали.

— Не льсти себе. Я бы дорого продал необходимость не отдавать.

— Почувствовал себя почти ценным.

— Ты ценен. В этом и проблема.

Саверий подошёл к футляру с иглой, открыл его и посмотрел на тонкий тёмный металл.

— Ты знал.

Это не был вопрос.

Никон молчал.

— До проверки тканью. Ты знал, что она не пустая.

— Догадывался.

— Не начинай. Я устал от гильдейских людей, мне сейчас особенно неприятна плохая ложь.

Никон медленно выдохнул.

— Я видел раньше. Остаточный след: ложь, скрытая в ткани. Потенциал не раскрыт.

Саверий закрыл футляр.

— А Верр увидел только после того, как ты подвёл его к ткани.

— Он сам сделал вывод.

— Не надо изображать простака. Это раздражает сильнее, чем простота. Ты уронил перо нарочно.

Никон не ответил.

Грош усмехнулся.

— Хорошо.

Это слово прозвучало неожиданно.

— Хорошо? — переспросил Никон.

— Хорошо. Открыто ты слаб. В споре — глуп, как показали сапоги. В драке бесполезен. В праве ничтожен. В деньгах мёртв. Но сегодня ты сделал то, что делают живые люди в Вельмарке: дал сильному человеку сохранить лицо, пока он шёл туда, куда тебе нужно. Это уже не просто совесть. Это ремесло.

Никон не знал, оскорбили его или похвалили.

Возможно, и то и другое.

— Он всё равно заподозрил.

— Конечно. Луциан Верр высокомерен, но не слеп. Теперь он запомнил тебя. Это плохо.

— Насколько?

— Настолько, что следующие десять дней ты будешь ещё менее свободен, чем обычно.

— Я и так долговой писарь.

— Всегда есть куда падать.

Саверий подошёл к боковой полке, достал маленькую металлическую бирку и прикрепил к футляру с иглой. На бирке написал: Тканевая реакция. Не продавать без проверки.

Потом, подумав, добавил мелко: Никон — не трогать без разрешения.

— Это что значит? — спросил Никон.

— Это значит, что ты не будешь тайно возиться с иглой, пока я сплю.

— Я не собирался.