Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 70 – Евгений Ключников

Саверий смотрел на Верра. Лицо его было неподвижно. Понял ли он? Возможно. Но Грош тоже оказался в ловушке: спорить с официальным оценщиком слишком резко — значит признать, что у него есть иное основание. А основание это сидит за писарским столом и старается не дрожать.

Верр почти коснулся иглы.

Никон уронил перо.

Неловко, громко, прямо на пол. Перо отскочило под прилавок, чернила брызнули на край страницы. Все повернулись.

— Простите, господин, — быстро сказал Никон и полез под стол.

— Безграмотная долговая клякса, — раздражённо бросил Верр. — Даже перо удержать не способен.

Никон, стоя на колене, поднял перо, но не сразу выпрямился. Нужно было выиграть секунды. Думать. Быстрее. Как подтолкнуть гильдейца к правильному выводу так, чтобы он решил, будто догадался сам?

Он посмотрел снизу на футляр с иглой. Игла лежала рядом с серой тканью. Ткань. Ложь, скрытая в ткани. Потенциал не раскрыт. Что может сделать гильдейца осторожнее? Не предупреждение мальчишки. Не спор. Не страх. Его собственное тщеславие. Если Верр решит, что в игле есть скрытое свойство, которое он сам заметил, он отступит не потому, что послушал долгового писаря, а потому, что продемонстрировал превосходство.

Никон поднялся, держа испачканное перо.

— Простите, господин оценщик, — сказал он, опуская глаза. — Я испортил запись. Позволите переписать строку после вашего заключения? Я не совсем понял формулировку для иглы.

Верр посмотрел на него с раздражением.

— Что именно твой маленький ум не понял?

— Написать «пустая» или «бытовой остаток»? Хозяин обычно велит различать. Пустые вещи не всегда оставляют след на ткани.

Саверий не шевельнулся.

Верр замер.

Всего на мгновение.

Никон продолжил, пока фраза ещё могла выглядеть глупым уточнением:

— Простите. Я, наверное, неправильно говорю. Просто если вещь швейная, а остаток вдовий, то в журнале иногда указывают, проявляется ли он через металл или через ткань. Чтобы не перепутать с иглами, которые реагируют только на подол, саван или… ну… на шов.

Он замолчал. Опустил глаза ещё ниже.

Сердце било так сильно, что он слышал его в ушах.

Верр медленно убрал пальцы от иглы.

Саверий кашлянул. Очень тихо. Если бы Никон не знал его уже хоть немного, решил бы, что случайно. Но это был не кашель. Это было почти беззвучное признание: ход принят.

— Ты часто позволяешь долговым мальчишкам рассуждать о классификации остатков? — спросил Верр у Саверия.

— Он переписывает мои книги. Иногда грязь пристаёт к сапогам, иногда термины к писарю.

— Мальчишка сказал чушь, — произнёс Верр.

И всё же снова поднёс пластину к игле. На этот раз не к металлу, а к серой ткани под ней.

Пластина оставалась почти чистой.

Верр нахмурился. Потом взял из своего футляра другую вещь — тончайшую нить, натянутую между двумя серебряными держателями. Провёл ею над иглой, затем над тканью. Нить не дрогнула. Он уже собирался убрать её, когда Никон тихо сказал:

— Может, нужна не чистая ткань, господин.

Верр повернулся.

— Что?

Никон внутренне похолодел. Ещё шаг — и он сорвётся.

— Я… простите. Хозяин иногда говорит, что вдовьи вещи не любят пустого полотна. Им нужен след. Подол, который носили. Или шов, где что-то скрывали. Иначе они молчат.

Это было сказано максимально униженно. Не как совет. Не как знание. Как пересказ чужой лавочной байки безграмотным долговым мальчишкой.