Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 78 – Евгений Ключников

Саверий бросил осколки часов в корзину «держать», но не грубо, а аккуратно, в отдельный угол.

— Не смотри так, — сказал он.

— Как?

— Как человек, который думает, что каждому сироте нужен спаситель.

— Я не думал.

— Врёшь. Думал. Потом вспомнил, что сам сирота с долгом. Это полезное воспоминание.

Никон опустил глаза к книге. В графе «цена» он записал: 1 медяк + хлеб. Почему-то именно эта формулировка показалась ему самой вельмаркской из всех. Здесь даже жалость заносили в счёт.

К полудню лавка уже была забита запахами и голосами. Люди входили, выходили, ждали, ругались, торговались, крестились, шептали, лгали, пытались сунуть опасную вещь в чужую кучку, чтобы не платить за отдельный приём. Саверий работал быстро, почти красиво. Он был отвратительным человеком, но в хламовый день становилось особенно заметно, что своё дело он знает до костей. Он мог по тому, как клиент держит свёрток, определить, боится ли тот предмета или просто набивает цену. Мог по запаху отличить вещь с тела от вещи из подвала. Мог одним взглядом сказать, что цепочка не серебряная, а посеребрённая, но замок на ней старше самой цепочки и поэтому стоит дороже. Мог, почти не глядя, бросить предмет в нужную корзину. Иногда ошибался. Тогда Никон чувствовал отклик и тихо произносил одно слово.

— Горечь.

Саверий задерживал руку, откладывал вещь в сторону.

— Имя.

Саверий спрашивал владельца, откуда предмет.

— Кровь.

Саверий переставал улыбаться и брал чёрную соль.

— Пусто.

Саверий сбрасывал вещь в корзину «пустое» с почти обидной небрежностью.

Никон учился. Не так, как учатся по книгам. Не последовательно, не чисто, не от простого к сложному. Он учился в потоке грязного, дешёвого, человеческого. Пуговицы от детских рубашек, которые никто не хотел забирать после болезни. Ложки из трактиров, где слишком часто дрались. Ножи с кухонь, где хозяйки уверяли, что «просто резали мясо», хотя ручка помнила пальцы, сжатые не для готовки. Цепочки, которые рвались, когда владелец пытался поклясться. Игральные кости, выпадавшие только на проигрыш, если рядом сидел должник. Сломанные гребни, застрявшие в волосах утопленниц. Мундирные пуговицы с полицейских складов, одна из которых отдавала холодом подвала и чужим кашлем. Детские свистульки, не издававшие звука, пока поблизости не плакал взрослый. Обручальные кольца без пары. Медные крестцы, храмовые жетоны, дверные глазки, заклёпки от сундуков, ножны без ножей, ножи без ножен, шнурки, перчатки, осколки стекла.

Для Саверия всё это было товаром.

Для Никона — потоком чужих трагедий, сжатых до размера предмета.

Самое страшное заключалось в том, что трагедии быстро становились похожи одна на другую. В начале дня он внутренне вздрагивал от каждой: вот ребёнок, вот вдова, вот нож, вот ложь, вот смерть, вот обида. Потом разум начал защищаться. И к середине дня Никон уже ловил себя на том, что не успевает сострадать. Он сортирует. Слабый холод — в сторону. Горечь — проверить. Имя — отметить. Глаза болят — не читать. Голос — предупредить. Кровь — чёрная соль. Дорога — не выпускать. Пусто — в корзину. Чужая жизнь превращалась в рабочий признак.

Это напугало его сильнее, чем многие предметы.

Он начал понимать Саверия. Не оправдывать — нет. Но понимать, как человек становится таким. Если каждый день через твои руки проходит сотня чужих бед, ты либо начинаешь считать их, либо тонешь. Грош выбрал считать. Может быть, когда-то иного выбора у него не было. Может быть, был, но он его продал. Никон не хотел становиться Саверием. Но уже видел, как первые цифры появляются там, где вчера была только боль.