Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 52 – Евгений Ключников

— Не особенно, хозяин.

— Странно. Обычно совести нравится, когда за неё платят другие.

Никон промолчал. За последние дни он понял: Саверий был мастером фраз, которые оставались в человеке как занозы. Их нельзя было вытащить сразу, потому что вместе с ними вытягивалась неприятная правда. Он мог назвать спасение грузчика глупостью, сделку — реальностью, предупреждение — роскошью, долг — естественным порядком, и где-то внутри этого цинизма всегда находился крючок, за который цеплялся разум. Никон ненавидел это почти так же сильно, как ненавидел собственную необходимость учиться у Гроша.

Лавка проснулась медленно. Дождя не было, и потому поток клиентов оказался слабее. Сухая погода делала людей храбрее: ночью меньше скрипели половицы, меньше стучали по окнам ветки, меньше казалось, что в шкафу шевелится вещь покойной бабки. До полудня пришли только трое. Старик с потрескавшейся трубкой, которая зажигалась сама, если рядом кто-то лгал. Девчонка с узлом детских башмаков, из которых один оставлял следы, даже когда стоял на месте. И мужчина в богатом плаще, который долго расспрашивал про средства от ревности, но ушёл, когда Саверий предложил ему не амулет, а честный развод и сказал, что развод дешевле проклятия только первые два месяца.

Никон писал, пил горький настой маленькими глотками и старался не смотреть на нижний железный ящик, где стояли сапоги висельника. Сапоги молчали. Но теперь он уже знал, что молчание вещей бывает разным. Кольцо мясника молчало голодом. Зеркальце молчало ожиданием взгляда. Сапоги молчали дорогой. А некоторые вещи, вероятно, молчали так, как молчит человек, который держит дверь изнутри, чтобы нечто худшее не вошло в комнату.

Эту мысль он ещё не сформулировал. Она только приближалась.

Ближе к полудню в лавку вошла вдова.

Никон понял, что она вдова, раньше, чем увидел чёрную ленту на её рукаве. В Вельмарке вдовство имело запах. Не всегда траурный, не всегда благородный. Иногда оно пахло дешёвым воском, холодной кашей, пустой половиной кровати, непроданными вещами и страхом перед завтрашним днём. Эта женщина принесла с собой именно такой запах — усталый, выстиранный, обескровленный. Ей было, наверное, около сорока, но лицо выглядело старше: тонкая кожа, впалые щёки, губы, сжатые так долго, что на них уже не осталось мягкости. Одета она была чисто, но бедно; платье когда-то было хорошим, потом его перешивали, латали, подгоняли, пока от прежней вещи не осталась только память о качестве. На шее у неё висела чёрная лента, а на ленте — маленький медальон из тусклого металла.

Она вошла тихо. Такие посетители не хлопали дверью, не спорили с порога, не строили из себя знатоков. Они уже потратили всю громкость жизни где-то в другом месте: у постели больного, у гроба, перед кредитором, в очереди за справкой о смерти. Теперь им оставалась только сухая вежливость людей, которым нечем разбрасываться.

Саверий поднял голову.

— Добрый день, госпожа.

Его голос изменился. Не стал добрым, нет. Но стал мягче, осторожнее, почти приличным. Грош умел подстраиваться под клиента так же точно, как подстраивал цену под страх.

— Вы принимаете личные вещи? — спросила женщина.

— Личные вещи чаще всего и приходят ко мне, когда люди перестают знать, что с ними делать. Покупаю, продаю, оцениваю. Иногда советую выбросить в реку, если настроение особенно щедрое. Что у вас?