Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 49 – Евгений Ключников

Никон дышал тяжело. Плечо горело.

— Он бы умер.

— Возможно. А возможно, прожил бы до зимы и продал сапоги другому. А возможно, напился бы сегодня и утонул в канаве без всякой помощи обуви. Ты не спас жизнь, Никон. Ты выбрал вмешаться, потому что увидел одну возможную дорогу и решил, что теперь имеешь право распоряжаться чужой.

Эти слова ударили больнее ладони.

Потому что в них была часть правды.

Никон видел эффект. Видел направление. Видел опасность. Но он не видел всю жизнь грузчика. Не знал, что с ним будет без сапог. Может, тот действительно заболеет, потеряет работу, сорвётся, умрёт иначе. Вельмарк не предлагал чистых решений. Здесь каждый выбор был в грязи, и даже спасение могло оказаться отсроченной бедой. Но это не отменяло главного: сапоги вели к петле. И он не мог позволить человеку взять их без настоящего понимания.

— Может быть, — сказал Никон хрипло. — Но если бы он взял, это уже была бы не его дорога. Это была бы дорога сапог.

Саверий смотрел на него.

Потом вдруг усмехнулся.

— Упрямый.

— Это штраф?

— Это диагноз. Штраф тоже будет.

Он вернулся за прилавок, взял долговую книгу, перелистнул к странице Никона и сделал запись. Медленно, аккуратно, чтобы писарь видел каждое движение пера.

— За что? — спросил Никон, хотя уже знал.

— Срыв продажи. Дерзость при клиенте. Порча репутации лавки. Самовольное раскрытие свойств товара. И отдельно — за тон.

— За тон можно не писать. Он у меня был бесплатный.

Саверий поднял глаза.

— Хочешь добавить ещё?

Никон промолчал.

Грош дописал сумму. Не показал. Это было хуже. Потом закрыл книгу.

— Теперь слушай, благородный ты мой висельничий спаситель. В этой лавке ты будешь предупреждать клиентов тогда, когда я велю. Будешь молчать тогда, когда я велю. Будешь читать вещи тогда, когда я велю, и не будешь строить из себя Пепельный надзор, Гильдию чистой пробы и совесть Вельмарка в одном дохлом теле. Твоё мнение может быть ценным. Иногда. Но пока оно принадлежит мне вместе с твоим долгом.

— Моё мнение не вписано в договор.

— Хочешь проверим?

Никон представил долговую книгу. Тёмную приписку. «Тело, личные вещи и остаточные права». Остаточные права. Возможно, мнение там тоже нашлось бы, если Саверий захочет.

— Нет, хозяин.

— Умнеешь рывками.

Сапоги он убрал не на решётку, а в железный ящик под прилавком. Запер на ключ. Потом, подумав, достал бирку и зачеркнул вопросительный знак после «Висельник». Никон это увидел. Саверий тоже знал, что он видит.

— Доволен? — спросил Грош.

— Нет.

— Правильно. Довольные люди плохо учатся.

Оставшийся день прошёл в странной тишине.

Клиентов было ещё несколько, но Саверий принимал их сухо, быстро, без привычной ядовитой игры. Никону он почти ничего не говорил. Это было хуже ругани. Молчание Гроша заполняло лавку, как холодный дым. Никон писал, стараясь не морщиться от боли в плече. Каждый раз, когда перо касалось бумаги, ему казалось, что новая строка его долга уже где-то рядом, под кожей, как след от проклятия. Сапоги были заперты, но их присутствие не исчезло. Теперь они не указывали на дверь открыто. Они стояли в темноте железного ящика и ждали. Вещи, связанные с дорогой, умели ждать лучше людей.

К вечеру дождь почти стих. На Мёртвой улице стало слышно, как с крыш капает вода. В лавке пахло мокрой кожей, солью, чернилами и раздражением. Саверий перевернул табличку на «закрыто», опустил засов, пересчитал выручку и поставил перед Никоном миску похлёбки. На этот раз молча.