Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 47 – Евгений Ключников

Около третьего часа после полудня в лавку вошёл тот самый грузчик, о котором Саверий говорил утром будто между делом.

Никон не сразу понял, что это он. Мужчина был большой, широкоплечий, с красным лицом и руками, похожими на лопаты. Плащ с него стекал водой, волосы прилипли ко лбу, от одежды пахло мокрым канатом, дешёвым вином и тяжёлой работой. Он вошёл неуверенно, как человек, который редко бывает в лавках, где всё на полках может стоить больше его недели, а может убить бесплатно. За поясом у него висела грузовая бирка с клеймом Южных складов. Один сапог на его ноге был разорван по шву, и вода, должно быть, хлюпала внутри при каждом шаге.

— Грош, — сказал он, неловко снимая шапку. — Мне обувь нужна. На работу. Дешёвую, но чтоб до зимы.

Саверий поднял глаза.

Никон застыл.

Сапоги за прилавком стояли на нижней решётке. Грузчик их ещё не видел — мешали прилавок и бочка с ремнями. Но Саверий увидел сначала грузчика, потом его разорванный сапог, потом пару висельника. Его лицо осталось неподвижным, но Никон уже слишком хорошо начал понимать эти едва заметные внутренние движения торговца. В голове Гроша быстро сложилась сделка: бедный покупатель, срочная нужда, подходящий размер, товар почти даром, риск отложенный, предупреждение можно сделать таким, чтобы человек сам решил не слушать.

— Есть пара, — сказал Саверий.

Никон поднялся.

— Хозяин.

Грош даже не повернулся.

— Сядь.

— Они не для него.

Грузчик моргнул.

— Чего?

Саверий медленно повернул голову к Никону. В лавке сразу стало холоднее, хотя дверь была закрыта.

— Ты что сказал?

Никон стоял, сам удивляясь, что ноги его держат. Он не планировал. Он думал, что уже решил вопрос записью, предупреждением, «запрещена до повторной проверки». Но оказалось, что запись в книге не останавливает руку торговца, если перед ней стоит живой покупатель с мокрыми ногами и деньгами в кармане.

— Они не для него, — повторил Никон.

Грузчик посмотрел на Саверия, потом на Никона.

— Да мне любые, лишь бы не текли.

— Вот видишь, — сказал Грош тихо. — Клиенту любые.

— Не эти.

Саверий улыбнулся.

Очень плохо улыбнулся.

— Никон, когда долговой писарь начинает выбирать, какой товар подходит клиенту, это значит, что либо я слишком мягко воспитываю долговых писарей, либо у писаря жар.

— У них свойство.

— У всех вещей есть свойства.

— Вы обещали не продавать без повторной проверки.

— Я ничего не обещал. Ты написал слово «запрещена» своей рукой и решил, что чернила стали законом.

Грузчик начал мяться.

— Так я, может, потом зайду…

— Стоять, — сказал Саверий, не повышая голоса.

Грузчик замер. Никон тоже.

Грош вышел из-за прилавка, подошёл к нижней решётке и щипцами вытащил сапоги. Поставил их на прилавок. Носки опять оказались направлены к двери. Большой грузчик посмотрел на них с бедной, почти детской жадностью: хорошая кожа, высокая голень, крепкая подошва. Для него это была не смерть. Это была сухая нога зимой, возможность выйти на работу, не заболеть, не потерять место, не просить у соседей старую обмотку. Вот так, понял Никон, сапоги и работали. Они не приходили к счастливым. Они выбирали тех, для кого плохой выбор всё равно выглядел спасением.

— Дёшево отдам, — сказал Саверий грузчику. — Три серебряных.

Тот побледнел.

— У меня… у меня серебра нет. Медь только. И жетон складской на выплату завтра.