Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 35 – Евгений Ключников

Он ловил себя на том, что взгляд цепляется за вещи слишком внимательно. И каждый раз заставлял себя отводить глаза. Саверий прав: нужно смотреть тупо. Но тупо больше не получалось. Вещи обрели глубину. Под их поверхностью теперь угадывались имена, типы, остаточные следы, эффекты, условия, потенциал. Никон не видел их постоянно — слава всем возможным богам, не видел, — но сама возможность видеть превращала мир в минное поле, где каждая блестящая мелочь могла оказаться дверью в чужую смерть.

Первым клиентом стала толстая женщина с корзиной старых занавесок. Она уверяла, что ткань сама зашторивает окна перед бурей. Саверий проверил занавески, потянул нитку, понюхал край, сказал, что бурю они предсказывают не лучше, чем его левая пятка, но ткань плотная, значит, возьмёт по цене тряпья. Женщина ругалась. Никон писал. И всё это время одна складка занавески, ближайшая к нему, казалась странно тёмной. Не от грязи. От чего-то спрятанного в ткани. Ему очень хотелось посмотреть внимательнее. Просто посмотреть. Без контакта. Без усилия. Узнать, есть ли там строка. Может быть, «занавеска дома, где ждали покойника» или «ткань, скрывающая окно от чужих глаз». Может быть, пусто. Маленькая проверка.

Он заставил себя не смотреть.

Любопытство обиделось, как голодная собака, которую отогнали от кухни.

Вторым пришёл подросток с коробкой старых гвоздей. Гвозди, по его словам, сами выпадали из стен ночью. Саверий купил коробку за два медяка, потому что железо есть железо, даже если оно плохо воспитано. Никон услышал, как в коробке один гвоздь стукнул по дереву изнутри, хотя мальчик уже убрал руки. Он не посмотрел. Записал: гвозди строительные, возможная остаточная домовая неприязнь. «Домовая неприязнь» была формулировкой Саверия. Никон не стал уточнять, бывает ли у домовия приязнь.

Третьим был сухой старик, принёсший кожаный ремешок от ошейника. Говорил, что собака умерла, а ремешок всё ещё иногда натягивается, будто кто-то тянет поводок. Когда Саверий взял его щипцами, Никон почувствовал запах мокрой шерсти и почти услышал короткий скулёж. Не увидел строку. Просто след. Этого хватило, чтобы сердце неприятно сжалось.

К полудню он уже понял: даже без намеренного чтения дар не молчит полностью. Вещи с сильным следом цепляли его внимание. Они будто торчали из общего мира острыми краями. Не открывались, но давили. Как закрытые письма, адресованные не тебе, но лежащие на твоём столе. Можно не читать. Но трудно забыть, что они есть.

Саверий время от времени поглядывал на него.

— Бледный, — сказал он после очередного клиента.

— Это моя новая форма вежливости.

— Не умничай. Пей.

Он поставил перед Никоном кружку с водой, в которой плавала тонкая веточка какой-то травы. Никон насторожился.

— Что это?

— Если хотел яд, мог бы не разбавлять.

— Утешили.

— Пей. Снимает мелкую дрожь. Иногда. Если не перепутал пучок.

Никон понюхал. Запах был горьковатый, но не отвратительный. Он выпил. Через несколько минут руки действительно стали дрожать меньше, хотя в голове осталась ватная тяжесть. Саверий, конечно, заметил и это.

— Значит, трава помогает, — сказал он скорее себе, чем Никону.

— Вы собираетесь составить для меня инструкцию?

— Уже составляю.

— Могу ли я ознакомиться перед использованием?