Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 34 – Евгений Ключников

В голове начало темнеть.

Сначала он решил, что это страх. Потом понял: нет, слабость. Настоящая. После пяти чтений тело начало сдавать. Лавка чуть качнулась. Полки размылись. Свеча оставила длинный световой след. Никон моргнул, но лучше не стало.

— Сядь ровно, — сказал Саверий.

— Я сижу.

— Уже нет.

Никон понял, что действительно сползает со стула. Он выпрямился, но руки не слушались. Пальцы дрожали мелко и быстро, как у человека после сильного холода. На ладони, где был след кольца, снова проступила серая окружность. А рядом с ней — новая тонкая полоска, почти незаметная, от ложки? Или от иглы? Под кожей будто двигался мороз, рисуя свои знаки.

Саверий заметил.

— Рука.

Никон не хотел показывать, но смысла не было. Грош схватил его запястье и поднёс ближе к свету. На коже теперь действительно виднелись несколько слабых следов: окружность кольца, тонкая тёмная точка, похожая на укол, хотя иглу он не трогал, и бледная полоска поперёк ладони, как след от ремня или пряжки.

— Забавно, — сказал Саверий.

Никон закрыл глаза.

— Если вы ещё раз скажете «забавно», я, кажется, испорчу вам пол.

— Не испортишь. Тряпка под столом.

Он сказал это почти равнодушно, но руку Никона не отпустил. Большим пальцем нажал рядом со следом от иглы. Холод отозвался болью. Никон дёрнулся.

— Следы контакта без контакта, — пробормотал Грош. — Неприятно.

— Для кого?

— Для тебя — точно. Для меня — зависит от того, насколько быстро они проходят.

— Это не смешно.

— Я и не смеюсь.

И правда, не смеялся. Его лицо стало собранным, деловым, внимательным. Саверий выглядел так, как вчера при проверке кольца: не злым, а расчётливым. Он уже составлял в голове новую таблицу. Предмет. Результат. Симптомы. След на коже. Время восстановления. Риск. Прибыль.

— Сколько вещей я прочитал? — спросил Никон.

— Шесть, если считать гребень. Пять с результатом.

— И уже почти падаю.

— Ты и без чтения почти падаешь. Не переоценивай драму.

— Это не только слабость.

— Знаю.

Они посмотрели друг на друга.

В этом коротком «знаю» было больше опасности, чем в угрозах. Саверий больше не списывал всё на ушиб головы, хотя для себя, возможно, ещё оставлял такую формулировку. Он видел закономерность. Вещь — чтение — телесный отклик. И Никон видел, что Грош видит. Между ними на мгновение возникло странное, почти честное понимание: оба смотрели на новый дар как на механизм, только один — изнутри боли, другой — снаружи возможной выгоды.

— На сегодня хватит, — сказал Саверий неожиданно.

Никон даже не сразу понял.

— Что?

— Я сказал: хватит. Если ты свалишься сейчас, весь день потерян. А мне ещё открывать лавку. Будешь писать. Молчать. Есть, если не вырвет. На предметы без приказа не смотреть.

— На предметы вообще трудно не смотреть, когда работаешь в лавке.

— Тогда смотри тупо.

— Это у прежнего Никона получалось лучше, — едва не сказал он, но вовремя прикусил язык.

Саверий всё равно заметил движение губ.

— Что?

— Ничего, хозяин.

— Вот это и практикуй.

Он убрал поднос обратно в ящик, но иглу вдовьего подола положил отдельно, в маленький футляр. Никон заметил. Саверий заметил, что Никон заметил. Оба промолчали.

Когда дверь лавки наконец открылась для покупателей, Никон уже сидел за книгой, но мир вокруг казался изменившимся. Или, точнее, он сам больше не мог смотреть на него прежним взглядом. Раньше лавка давила хаосом — слишком много предметов, слишком много чужого, слишком много угроз. Теперь каждый предмет стал возможной строкой, и от этого хаос превратился в почти невыносимый шум. Вот треснувшая рамка без портрета — пустая или в ней осталось лицо? Вот связка ключей — открывают ли они двери или обещания? Вот кукла с облезлой щекой — просто игрушка или свидетельство? Вот медная чаша с пятном на дне — кровь, вино, лекарство, яд? Вот перчатки на дальней полке — почему у одной зашит указательный палец? Вот флакон с серым песком — песок ли это?