Книга Оценщик проклятого хлама: Лавка на Мёртвой улице, страница 236 – Евгений Ключников

Саверий ходил по лавке молча.

Это было непривычно. Обычно старьёвщик сопровождал любую работу недовольным бормотанием, язвительными замечаниями о стоимости бумаги, вопросами о том, кто именно собирается оплачивать соль, и напоминаниями, что долговой писарь может умереть бесплатно, но последствия его глупости почти всегда требуют расходов. Сегодня он не шутил. Проверял засовы. Переставлял ящики. Трижды подходил к дальней полке с запертой реликвией и смотрел на потемневшие печати.

Реликвия молчала.

После второго ночного удара она ни разу не назвала имени Никона, не рассмеялась сухим шелестящим смехом и не зашептала о зелёном воске. Это тревожило сильнее обычного голоса. Никон уже научился подозревать тишину тех вещей, которые однажды доказали, что умеют говорить. Молчание могло означать сон. Могло — осторожность. Могло — ожидание правильного момента.

— Сколько времени? — спросил он.

Саверий посмотрел на часы обещания, лежавшие на дальней полке. Сломанный механизм тихо тикал, хотя стрелки не двигались.

— До выхода — чуть больше часа. До третьего ночного удара — если Третья рука считает честно, около пяти.

— Они будут считать честно?

— Считать — да. Всё остальное — по обстоятельствам.

— Мирана уже там?

— Должна быть.

— Нелла?

— Пока жива.

Костяной пуговицы не было на виду, но Никон всё равно чувствовал её слабый отклик из тайника Саверия. Связь не оборвалась. После карточки с именем девочки пуговица отзывалась мягко, почти болезненно. Нелла жива. Эта мысль стала не надеждой, а обязательством. Живой человек ещё может быть спасён. Именно поэтому каждое промедление превращается в решение, даже если никто не ставит подпись.

Саверий подошёл к прилавку.

— Повторим.

— Опять?

— Да. У водосброса ждём Мирану. Если её нет — не лезем внутрь.

— Если есть след Неллы?

— Не лезем без Мираны.

— Если слышим голос Неллы?

— Особенно не лезем без Мираны.

— Если лошадка показывает дорогу?

— Смотрим, но не идём один. Если пуговица реагирует на имя — не произносим имя вслух. Если зелёный фонарь начинает светить — не смотрим прямо. Если видишь карточки — не читаешь все подряд. Если Игла ложного шва тянет глубже одного стежка — обрываешь связь. Если кто-то предлагает сделку — не соглашаешься, даже если обещают вывести Неллу.

— А если действительно выведут?

Саверий смотрел на него долго.

— Тогда сначала выводят. Потом обсуждаем.

Никон кивнул.

Логика была правильной. Третья рука любила сделки, в которых человек платит раньше, чем получает возможность проверить предмет. Рынок чужих историй существовал именно потому, что умел превращать доверие в сырьё. Если за зелёной дверью предложат Неллу в обмен на акт, пуговицу, лошадку, Иглу ложного шва или согласие Никона работать оценщиком, первым условием должно быть одно: девочка выходит сама. Не обещание. Не карточка. Не голос из темноты. Не отражение. Живой человек.

За дверью раздался грохот.

Не стук.

Не ночной удар.

Кто-то не просил открыть. Кто-то бил металлическим набалдашником по дереву так, будто заранее имел право войти.

Саверий замер.

Никон отложил перо.

Второй удар пришёл сразу.

Громче.

Колокольчик над дверью жалобно звякнул от вибрации. На полке дрогнули дешёвые чашки. В нижнем ящике сапоги висельника тихо стукнули подошвой о дерево. Дальняя реликвия за печатями не засмеялась.