Книга Жена вместо сестры для Отморозка, страница 59 – Евгений Ключников

— Не обязаны.

— Тогда ответьте.

— На что именно?

— Вы опасны с женщинами?

Он подошел ближе. Не вплотную. Но достаточно, чтобы она снова почувствовала его рост, силу, присутствие, темную плотность его взгляда. Дверь оставалась открытой. Это держало ее на месте лучше любых обещаний.

— Я опасен, Анастасия, — сказал он тихо. — Для тех, кто врет мне в лицо. Для тех, кто продает людей. Для тех, кто думает, что чужая смерть — удобная строка в договоре. Для тех, кто трогал моего брата. Возможно, для вашего отца. Возможно, для вашей мачехи. Возможно, для половины людей, которые сегодня делают вид, что поздравляют нас мысленно. Но если вы спрашиваете, собираюсь ли я принуждать вас к чему-либо, потому что теперь у меня есть бумага и кольцо, — нет.

Она молчала.

Он продолжил уже холоднее:

— Супружеских обязанностей я не требую. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда, если вы этого не захотите. Комната ваша. Дверь запирается изнутри. Ключи у вас будут. Можете поставить под ручку стул, сумку, сундук, хоть Тамару Петровну, если согласится. Мне все равно. Я не покупал себе тело, Анастасия Викторовна. И мысль, что ваша семья решила иначе, вызывает у меня не желание воспользоваться сделкой, а желание отмыть руки.

Последняя фраза ударила больнее, чем должна была.

Не потому, что он был груб. Потому что за грубостью пряталось не презрение к ней, а отвращение к самой идее. Как будто его действительно оскорбляло не то, что ему прислали подменную жену, а то, что ее вообще могли прислать. Как вещь. Как плату. Как чужую дочь, которую не жалко положить на стол переговоров рядом с документами.

Ася должна была почувствовать облегчение.

Должна была выдохнуть. Расслабить плечи. Сказать спасибо. Обрадоваться тому, что страшная, липкая часть Миланиных намеков, кажется, не сбывается. Но вместо облегчения в груди почему-то расползлась другая боль. Тихая, унизительная. Потому что Дамир сейчас сказал вслух то, что ее собственная семья даже не посчитала нужным отрицать: они действительно отдали ее так, будто ее тело, страх, ночи, судьба могли быть частью сделки.

— Вы так говорите, будто вам противно, — сказала она.

— Мне противно.

Она вздрогнула, хотя он не повысил голоса.

— Я поняла.

— Нет. Не вы. То, что с вами сделали.

Ася подняла глаза.

Дамир смотрел на нее жестко, почти сердито, и эта злость не была направлена на нее. Кажется. Но ей все равно хотелось отступить, потому что чужая ярость, даже если она в твою защиту, остается яростью.

— Не надо, — сказала она.

— Что?

— Не надо делать вид, что вы на моей стороне. Вы сами сказали: сначала я была пунктом в списке.

— Да.

— Вот и оставайтесь честным до конца. Вы используете этот брак. Я использую этот брак. Моя семья использовала меня. Вы, возможно, используете меня лучше, аккуратнее, с отдельной комнатой и ключом, но это не делает происходящее красивым.

Он молчал.

Ася вдруг почувствовала, что почти задыхается в платье. Шелк, кружево, фата, чужая красота — все стало невыносимым. Ей захотелось сорвать с себя этот белый слой, как бинт, под которым не рана заживает, а продолжает гнить.

— Я хочу переодеться, — сказала она.

Дамир кивнул.

— Тамара Петровна принесет чай. Если захотите спуститься, столовая внизу. Если нет — вам принесут сюда.

— Я не больная.