Книга Развод. Грязными ногами по душе, страница 54 – Данна Леднива

— Я не предал, — говорит он тихо, и голос его дрожит, и я вижу, что он плачет, что он не может сдержаться, что он не может контролировать, что он не может быть офицером, не может быть майором, не может быть тем, кем он был, тем, кем он хотел быть, тем, кем он притворялся.

— Предал, — говорит Кирилл, и голос его ровный, спокойный, как у человека, который давно всё решил, как у человека, который давно всё обдумал, как у человека, который живёт с этим знанием, и который устал от этого знания. — Ты был моим отцом. Ты должен был быть рядом. Ты должен был защищать. Ты должен был любить. Ты должен был быть отцом. Но ты выбрал не нас. Ты выбрал её. Ты выбрал ложь. Ты выбрал предательство. И ты предал меня, папа. Ты предал меня.

Олег молчит. Смотрит на сына. И я вижу, как он понимает, как он осознаёт, что это правда, что это абсолютная, неопровержимая правда, что это диагноз, что это приговор, что это то, от чего нельзя оправиться, от чего нельзя защититься, от чего нельзя убежать, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что он заслужил, что это то, что он должен принять, что это то, что он должен пережить.

И Кирилл говорит.

— Я не поеду с тобой на выходные.

Олег поднимает глаза. И я вижу в них надежду, маленькую, жалкую, жалкую надежду, что сейчас сын скажет что-то другое, что сейчас сын передумает, что сейчас сын простит, и я думаю, что это несправедливо, что это жестоко, что это то, от чего нельзя оправиться, что это то, что он не заслужил, что это то, что он потерял, что это то, что он больше не может иметь.

— Я поеду с тобой на войну, если она будет, — продолжает Кирилл, и голос его становится твёрже, становится злее, становится тем голосом, который я слышала только у Олега, только в те времена, когда он был майором, когда он был офицером, когда он был тем, кем я его полюбила. — Но пока ты слабак, ты не нужен мне.

Он разворачивается. Идёт ко мне. Берёт меня за руку. И мы идём к выходу, и я иду рядом с ним, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется, что это то, что Олег должен принять, что это то, что он должен пережить, что это то, что он должен понять, и я не оборачиваюсь, я не смотрю на него, я не хочу видеть, как он стоит, как он плачет, как он понимает, как он осознаёт, что он потерял, что он предал, что он разрушил, и я думаю, что это справедливо, что это правильно, что это то, что он заслужил, что это то, что он должен получить.

Мы выходим из здания суда. Садимся в машину. Я завожу двигатель. Еду. Молчание. Долгое, тяжёлое, давящее, как воздух перед грозой, как тишина перед ударом, как то молчание, которое бывает, когда два человека сидят рядом, и оба знают, что нужно сказать, но никто не говорит, потому что боятся, боятся того, что будет сказано, боятся того, что будет услышано, боятся того, что всё изменится, что всё рухнет, что всё кончится.

Я еду по Москве, по знакомым улицам, по тем, по которым я ездила двадцать лет, по которым я ездила с Олегом, по которым я ездила с Кириллом, когда он был маленьким, когда он сидел в детском кресле, когда он смотрел в окно, когда он задавал вопросы, когда он верил, когда он надеялся, когда он любил, и я думаю, что это сюрреализм, что я еду по этим улицам, что я везу сына, который только что сказал отцу, что он слабак, что я везу сына, который только что разрушил последнюю надежду, последнюю иллюзию, последнюю возможность, и я думаю, что это конец, что это финал, что это то, после чего ничего не останется.