Книга Развод. Грязными ногами по душе, страница 20 – Данна Леднива

«Нива» подъезжает, останавливается рядом, и из неё выходит Олег, в куртке, в резиновых сапогах, с лицом, которое я знаю двадцать лет, но которое сегодня выглядит другим, не тем, что дома, не тем, что в спальне, не тем, что за столом, когда он ест яичницу и смотрит в газету. Он подходит к моему окну, стучит по стеклу, я опускаю его, и он наклоняется, и я вижу его лицо близко, близко, как пятнадцать лет назад, на плацу, когда он смотрел на меня и говорил «нормально», и я понимаю, что он красивый, что он всегда был красивым, что я просто перестала это замечать, перестала видеть, как перестают видеть обои в комнате, в которой живут годами.

— Что случилось? — спрашивает он, и голос его ровный, деловой, без раздражения, без удивления, как у человека, который привык, что машины застревают, и привык их вытаскивать.

— Застряла, — говорю я, и голос мой тоже ровный, деловой, как у двух незнакомцев, которые встретились на дороге.

— Вижу. — Он оглядывается. — Сейчас вытащим.

Он идёт к «Ниве», достаёт из багажника трос, старый, потёртый, с металлическими крюками на концах, и я смотрю на него через лобовое стекло, как он привязывает трос к своей машине, как проверяет узел, как возвращается ко мне, и я думаю, он умеет, он всегда умел, он человек, который умеет делать вещи руками, который не боится грязи, который не брезгует работой, и я не такая, я боюсь грязи, я брезгую работой, я женщина, которая сидит в стеклянном кабинете и подписывает бумаги, и я не знаю, как привязать трос, не знаю, как вытащить машину, не знаю, как жить в этом мире, в мире грязи и тросов и резиновых сапог.

Он подходит к моему окну снова.

— Сейчас потянем, ты держи руль прямо, не газуй, понял?

— Поняла.

Он кивает, идёт к своей машине, садится, и я слышу, как ревёт двигатель, его, потом мой, и машина дёргается, и я чувствую, как меня вытаскивают, как грязь чавкает под колёсами, как трос натягивается, как медленно, сантиметр за сантиметром, я выбираюсь из колеи, и вот уже колёса на твёрдой земле, и вот уже я свободна, и я сижу в машине и дышу, и смотрю, как Олег выходит из «Нивы», как сматывает трос, как идёт ко мне, и я опускаю стекло, и он наклоняется, и я вижу, он улыбается.

Он улыбается.

Не мне, просто улыбается, потому что всё получилось, потому что он мужчина, который вытащил машину из грязи, потому что он сильный, умелый, нужный, и он улыбается так, как не улыбался мне, может, год, может, два, может, с тех самых пор, как я перестала спрашивать, как он, перестала слушать, что он говорит, перестала видеть в нём человека, а не функцию.

— Спасибо, — говорю я, и он кивает.

— Ничего, бывает. Ты осторожно, тут дальше ещё хуже, объезжай лужи слева, там тверже.

— Хорошо.

Он собирается уйти, и я, не знаю почему, не понимая, зачем, говорю:

— Олег.

Он останавливается. Поворачивается.

— Да?

И я хочу спросить про резинку, про ту, чёрную, с бусинами, про ту, что лежит в моём кармане халата, про ту, что я нашла в его рюкзаке в час ночи, когда не могла уснуть, я хочу спросить, чья она, откуда она, почему она у него, я хочу и не могу, потому что если я спрошу, он поймёт, что я знаю, а если он поймёт, что я знаю, всё кончится, всё рухнет, всё то, что ещё держится на честном слове, на инерции, на привычке, всё рассыплется, как карточный домик, как стекло, которое треснуло на причале и которое я до сих пор не разбила окончательно.