Книга Развод. Грязными ногами по душе, страница 21 – Данна Леднива

И я молчу.

— Что? — спрашивает он, и я вижу, как его улыбка гаснет, как он снова становится тем, домашним, тем, который смотрит сквозь меня, тем, который говорит «хорошо», когда я прошу о сексе.

— Ничего, — говорю я. — Спасибо ещё раз.

Он кивает. Идёт к «Ниве». Садится. Заводит двигатель. Разворачивается и едет обратно к объекту, и я смотрю ему вслед, и вижу, как он подъезжает к вагончику, где сидят рабочие, как выходит из машины, как к нему подходят трое, четверо, в куртках, в касках, с лицами, обветренными, уставшими, и я вижу, он разговаривает с ними, и он улыбается, он шутит, он хлопает кого-то по плечу, он живой, он настоящий, он тот, которого нет со мной, и я сижу в машине и смотрю на это, и внутри не боль, не злость, что-то более тяжёлое, более тихое, что-то похожее на приговор, который вынесен, но ещё не приведён в исполнение.

Он улыбается всем, кроме меня.

Я разворачиваюсь. Еду обратно, медленно, осторожно, объезжая лужи слева, как он сказал, и я думаю, он сказал, он позаботился, он хороший человек, он всегда был хорошим человеком, просто я перестала это замечать, перестала видеть, перестала ценить, и теперь поздно, теперь он улыбается другим, теперь он жив с другими, теперь он не мой.

Я доезжаю до трассы. Включаю поворотник. Вливаюсь в поток. Еду в офис.

В офисе вторник, обычный вторник, с обычными совещаниями, обычными звонками, обычной рутиной, и я сижу в кабинете, и работаю, и не думаю об Олеге, по крайней мере, стараюсь не думать, но внутри он, его улыбка рабочим, его рука на чьём-то плече, его голос, который я слышала сквозь опущенное стекло, ровный, спокойный, живой, и я думаю, почему он не такой со мной, почему он не шутит, не хлопает по плечу, не улыбается, и я знаю ответ, потому что я не даю ему повода, потому что я не та, потому что я железобетонная конструкция, как он напишет позже в своём дневнике, и я не заслуживаю его улыбки, его шуток, его жизни, я заслуживаю только его функции, его присутствия, его зарплаты, его роли отца, и я получаю это, и этого достаточно, и этого слишком много, и этого слишком мало, одновременно.

В два дня стучат в дверь.

— Войдите.

Входит Елена, и я вижу сразу, что что-то не так, она бледная, губы сжаты, в руках папка, которую она прижимает к груди, как щит, и я смотрю на неё, и думаю, вот оно, вот что-то случилось, что-то, что изменит всё, что сдвинет эту хрупкую конструкцию, которая ещё держится, но держится на волоске.

— Анна Сергеевна, у нас проблема.

— Какая?

Она кладёт папку на стол, открывает, показывает мне цифры, и я вижу, и я понимаю, и внутри не злость, не разочарование, что-то другое, что-то похожее на усталость, на то чувство, которое бывает, когда ты знаешь, что всё пойдёт не так, и оно идёт.

— Я ошиблась в расчётах, — говорит она, и голос её дрожит, совсем чуть-чуть, но я слышу, я слышу этот дрожь, и я понимаю, что она боится, что она не за проект, не за сроки, не за компанию, она боится за себя, за свою должность, за свою надбавку, за то, что я дала ей, за то, что она моя, подконтрольная, купленная, и она не хочет это потерять. — По поставкам для второго корпуса я неверно учла логистику, и срок сдвигается на шесть недель. Это срыв, Анна Сергеевна. Это серьёзный срыв.

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. И я думаю, шесть недель, это не три, это не четыре, это катастрофа, это доклад генеральному, это выговор, это возможно, увольнение, и я думаю, она ошиблась, она молодая, неопытная, она перспективная дурочка, как я думала раньше, и я думаю, я должна её уволить, я должна накричать, должна показать, кто здесь начальник, должна защитить компанию, защитить проект, защитить себя.