Онлайн книга «Бродский, Басманова, третий»
|
А затем появилась снова, и опять этот взгляд. Марина работала над иллюстрациями к детской книжке — следовало изобразить счастливого ребенка, беззаботно бегущего к звездам. Работала, пытаясь вспомнить себя в том возрасте — но бумажное дитя, показывая характер, выходило статичным, со злым, некрасивым лицом. Небесные светила, конфликтуя с красками, отказывались выдавать тот приглушенный свет надежды, свойственный детству. Художница билась над рисунком весь день, злясь на свою бездарность. В какой-то момент пыталась даже разговорить ребенка — словно был ее собственный. Но как бы ни была поглощена процессом — все же зафиксировала краем зрения маневры родительницы. Такое бывало и раньше — если предстоял важный разговор. Маман войдет в комнату, вот так же взглянет на нее, словно примеряясь к тяжелой беседе, а после выйдет — со вздохом или без. Значит, объявится вновь — и точно, вошла. В руках что-то белое, нет, даже серое. Подойдя к столу, тактично кашлянув, развернула перед ней газетный лист: — Вот, прочти… Сказала как бы с сочувствием, но за ширмой фальшивой участливости — тень плохо скрытого торжества. Статья была опубликована в «Вечернем Ленинграде», и она была об Иосифе. Дешевая бумага, грязноватый заголовок — «Окололитературный трутень». Пробежав первые строчки, недоуменно вскинула глаза на мать: — Случайно увидела, — торопливо пояснила родительница. — Шла из магазина, а тут «вечерка» во всех киосках… Марина читала статью со все возрастающей внутренней яростью. «С чем же пришел этот самоуверенный юнец в литературу? На его счету десяток-другой стихотворений, переписанных в тоненькую школьную тетрадку, и все эти стихотворения свидетельствовали о том, что мировоззрение их автора явно ущербно. „Кладбище“, „Умру, умру…“ — по одним лишь этим названиям можно судить о своеобразном уклоне в творчестве Бродского. Он подражал поэтам, проповедовавшим пессимизм и неверие в человека, его стихи представляют смесь из декадентщины, модернизма и самой обыкновенной тарабарщины. Жалко выглядели убогие подражательские попытки Бродского. Впрочем, что-либо самостоятельное сотворить он не мог: силенок не хватало. Не хватало знаний, культуры. Да и какие могут быть знания у недоучки, у человека, не окончившего даже среднюю школу?» Конец статьи излучал почти угрозу: «Здоровый парень около четырех лет не занимается общественно-полезным трудом. Живет случайными заработками… Бродскому взяться бы за ум, начать наконец работать, перестать быть трутнем у общества. Но нет, никак он не может отделаться от мысли о Парнасе, на который хочет забраться любым, даже самым нечистоплотным путем. Очевидно, надо перестать нянчиться с окололитературным тунеядцем. Такому, как Бродский, не место в Ленинграде!» И подписи: А. Ионин, Я. Лернер, М. Медведев. Злилась Марина, впрочем, даже не на авторов, сочинивших этот пасквиль. И не на издание, его опубликовавшее. Злилась на мать, которая, терпеливо возвышаясь рядом, ждала от дочери признания правоты своей позиции — в их вечном споре о Бродском. На ее лице, казалось, было сейчас написано: «Ну, что я тебе говорила?» Год назад, когда Бродского арестовали на несколько дней — первой доложила тоже она. И теперь, скользя взглядом по строчкам, Марина внутренне негодовала — откуда только берет этих черных воронов? Почему дурные вести об Иосифе прилипают к ней раньше других? |