Книга Бродский, Басманова, третий, страница 83 – Рамиль Халиков

Марина казалось, что в иные моменты Иосиф похож на паука, плетущего паутину. Вот он стоит на сцене, молчит, сосредотачиваясь на какой-то внутренней ноте — глядя сейчас даже не на зрителя, но поверх голов. Чуть неуверенным голосом, как бы пробуя акустику помещения, выбрасывает в воздух первую строку — и она змеится, как тонкая белая нить, видимая лишь ему одному. Следом появляется вторая, третья, и вот нити-слова начинают складываться в сложный узор поэтической паутины: крепка, изящна, невесома. Легкая строка льется со сцены в зал. Она дурманит, опускаясь на головы собравшихся, она обволакивает их и убаюкивает — и вот уж зритель не в состоянии пошевелиться, понимая, что увяз в плотном коконе восторга… Бродский заканчивает чтение, и только тут опускает свой взгляд на лица. Смотрит на толпу, усталым взглядом победителя, смотрит, выискивая в рядах чей-то знакомый лик… Да нет, не просто знакомый, но единственный, родной.

Заерзав на стуле, Марина вдруг поняла, что поэт смотрит на нее.

Зрители шумят в сдержанно-одобрительном гвалте, а он смотрит, смотрит издалека, остановившимся взглядом, не замечая никого другого, видя только одну. И Марина особенно остро ощущала сейчас ту извечную неуверенность Иосифа перед ней; возможно, она единственная, кого не зацепила, не увлекла магия его словес. Вот он читает, обращаясь к ней, а она не внемлет летящему к ней глаголу. Сами модуляции голоса раздражают — ей бы лучше листок, с тем же самым стихом, ей бы прикоснуться к нему взглядом…

Под самый конец вечера, освоившись в зале окончательно, установив контакт с толпой, Бродский читал особенно вдохновенно. Бобышев явно проигрывал поэтический поединок, но отказывался признавать очевидное; озабоченно копался в своих бумагах, выискивая проверенные временем перлы. Выступал неуверенно, без былого задора, часто дотрагиваясь до лица — это выглядело как оборона. Возвращаясь мелкими шагами в свой угол сцены, выглядел сникшим — и Бродский уже бросал на приятеля победные взоры.

А потом снова взглянул на нее, на Марину: так триумфатор глядит на приз. В этот-то момент она и почувствовала, что помимо схватки за зрителя, в зале ведется и другая борьба — за ее душу. И, что противнее, за тело. Вдруг обнажившаяся суть поединка вызывала в ней внутренний протест — чего-чего, но быть для кого-то победным кубком — и даже вазой — она не желала.

А следом дошло, что, пожалуй, не дождется конца византийской схватки. Поднялась, выразительно скрипнув стулом. Направилась к выходу, и несколько голов синхронно обернулось на звук шагов. Шла и в спину ее нагонял торопливый, сбивающийся от волнения голос Бродского — он будто пытался вернуть свою женщину летучей строкой. Подходила уже к выходу, когда молитвенный бубнеж оборвался на полуслове. Лопнула, с легким треском, плетомая им нить — и древний зал обрел тишину.

Помедлив, обернулась. Иосиф стоял один в освещенном пространстве сцены. Стоял с побелевшим лицом, накрепко стиснув губы — и обреченно смотрел ей вслед.

1.

Это был день торжества матери. В одно из последних чисел ноября она вошла в танцевальный зал. И казалось, не было в этом ничего необычного: сновать по нему в бытовой суете для домашних было нормой. Помаячив у входа, задержавшись на дочери взглядом — разве чуть дольше, чем обычно — мать уже готова была что-то сказать. Но, передумав, бесшумно вышла.