Книга Бродский, Басманова, третий, страница 68 – Рамиль Халиков

Так и началось их подружество. Быстро прояснился общий круг, немного знакома была даже с Осей — работали в другом издательстве над книгой: «Переводчик из него никакой. Но это между нами, хорошо?» Чуть позже, узнав, видимо, от сторонних о статусе их отношений, прямолинейно уточнила: «А правда, что это ты сейчас с Иосифом Бродским?» Позабавила официальная постановка вопроса — она бы еще по отчеству его назвала. И, конечно, покоробил намек на некую очередность — «это ты сейчас» — будто Марина была лишь номером в женском списке поэта. Номером, которому суждено уступить место следующему. Знакома Норка была и с Бобышевым: «Опасайся, тот еще ходок». И хихикнула, таинственно на нее поглядывая — словно имелось что рассказать. Так и осталось неясным, было ли у нее что-то с Дмитрием. С брезгливостью всплыл в голове вопрос: а может, и с Осей? Впрочем, тут же уверила себя, что любовное прошлое Иосифа совершенно не интересно. Что касается романтических похождений Бобышева — к ним равнодушна тем более, во всех временах и лицах… Так, во всяком случае, казалось недавно: ночной звонок спутал все карты.

Утром, за завтраком, хозяйка квартиры молчала более чем выразительно. В утреннем свете предстало очевидным: выспрашивать у Норки, знал ли Бобышев о ее ночном здесь пребывании, было бы лишним. Напротив, чувствовала какую-то тревогу, потребность утаить от подруги подробности о позднем звонке.

— Даже не знаю, что на меня нашло, — сказала Марина. — И сказать-то нечего… И почему вскочила, решила, что тот звонок мне… Просто помутнение какое-то. Прости.

Элеонора не отвечала, ожидая, видимо, дальнейших пояснений. Поняв, что их не будет, отвечала:

— Да. Хорошо.

Но по лицу было видно — дуется. Собрав тарелки после завтрака, швырнула их в мойку, отринув попытку Марины помочь. Удалилась в свою комнату. И кажется, лучше было бы оставить тогда ее одну: Норка — она на самом деле славная, отходчивая. Тихо собраться, выскользнуть из квартиры…

Норка сидела с книжкой на кровати, на вошедшую не взглянула.

— Я ухожу.

— Иди.

— Пожалуйста, не дуйся.

— Не волнуйся. И вовсе я не дуюсь.

Не хотелось говорить подруге — кто звонил ночью и почему. Хотелось оставить это в глухом девичьем умолчании — осмыслить самой. Но, кажется, именно это и коробило Норку больше всего — от нее что-то таят. Таят то, что имеет прямое отношение к этой общей, под одной крышей, ночи. К ее квартире. Возможно, к ней самой. Вздохнув, Марина присела на постель:

— Только никому, ладно?

Не оторвала взгляда от страниц, но по лицу пробежала легкая тень.

— Это был Бобышев.

Резко отшвырнув книжку, подалась к ней почти со страстью:

— Бобышев?! Шутишь!

— Нет, — ответила с улыбкой, удивляясь вместе с ней. — Не шучу: Бобышев. Действительно, он.

Не без удовольствия повторила округлую фамилию еще пару раз; это имя впервые, легко, каким-то мягким бархатом, легло на язык.

Взвился шепот недоумения:

— Но он же бабник!

— Да, наверное. Не уверена, впрочем. Да какое это имеет значение. Но он позвонил…

В глазах подруги застыл вопрос: зачем?! Марина мялась, не зная, как это подать — что бабник Бобышев звонил на самом деле Элеоноре. Но попал на Марину — да так попал, что Норка напрочь вылетела у него из головы.

— В общем, позвонил просто так, — сказала Марина.