Книга Бродский, Басманова, третий, страница 135 – Рамиль Халиков

Когда шла мимо церкви, перед раскрытыми воротами заметила двоих: девочка лет семи учила мелкого. Пухлой щепотью перекрестясь, нарочито медленно, она строго взглядывала на младшего: повтори! Рыжеволосый мальчик, косясь на сестру, неуверенно водил ручонкой по телу — ошибаясь в молитвенных жестах, делая, конечно же, все неправильно.

Марина смотрела на них, улыбаясь, и вдруг стало ясно, что следовало сделать. Присела на корточки рядом с детьми:

— Как зовут тебя, милый?

Малыш насупился, за него отвечала сестра:

— Андрей!

Лицо Марины озарила улыбка:

— Ну конечно… конечно же, Андрей. Славное имя!

Невидимый звонарь ударил в колокол, дети сорвались, побежали по улице наперегонки — и где-то там, вдали, широко раскрыв руки, ловила их счастливая мать. И поймала, крепко прижала к себе младшего. Запомнилось, как мягко, с наслаждением улыбаясь, она смотрела на свое дитя. На лице читалась благость, законченность образа, что придает женщине простое наличие ребенка. Марина жадным взглядом смотрела на семейство, все не могла оторваться, а в голове стучало: «Мальчик. Ну разумеется. У нас должен быть мальчик!»

Вспоминала, разумеется, и Ахматову. Ах, как же сладок был когда-то для нее, девицы, яд ее речей! Но следует признать: на решение завести ребенка в какой-то степени повлияла их последняя встреча. Год 1966. Перед дверью стояла девушка, высокая, красивая, в зеленом пальто. Узнала сразу: помощница Ахматовой.

— Нам нужно поговорить.

Подумав, вышла на лестничную площадку. На этаже они были одни.

— Я от Анны Андреевны.

— Да, я вас помню.

— Она хочет вас видеть.

И было ощущение, что визитерша намерена добавить к своим словам что-то еще, важное, но не решается — в подъезде так неуютно, и слова так гулко отскакивают от стен.

— Но я не желаю.

Девица глядела на нее будто с сочувствием. Наконец произнесла:

— Она тяжело больна.

Марина растерялась. Смотрела перед собой, осмысливая этот внезапный зов. Приглашение от Ахматовой, искусительницы, подтолкнувшей ее к опасной мысли, опрокинувшей их с Иосифом жизнь; да еще так, что она восприняла суждение как собственное. Ох, нет! С поэтессой она внутренне уже простилась. Распрощалась навсегда.

— Так что мне передать?

— Только пожелания выздороветь, — ответила Марина.

И все же отправилась к Ахматовой — борясь с нежеланием ее видеть. И что странно, одолеваемая еще одним непонятным чувством — словно бы с желанием испросить у нее совета, почти благословения, в отношении их пары. И это у той, что разрушила их судьбы! Прежде чем решиться на визит, много о нем размышляла, порой забываясь в воображаемом яростном диалоге. Что ей хотела сказать Ахматова? И что она тогда бы ответила? Размышляя, почти не заметила, как созвонилась, договорилась о дате, времени. И вот уже одевается, идет по улице, едет в троллейбусе: было понятно, куда. Подходила к дому поэтессы, вспоминая ее квартиру как черно-белый рисунок — с одним лишь цветным в ней пятном: рыжей головой Бродского. Дверь открыла помощница. Благожелательно взглянула:

— Раздевайтесь. Я предупрежу.

Первая минута прошла в неловком молчании. Марина устроилась на стуле в опасливом отдалении, ожидая начала диалога от хозяйки — поскольку приглашена. Голова Ахматовой тяжело возлежала в подушках, пожилая женщина смотрела на нее больным взглядом, словно и сама ждала каких-то слов — ободряющих, добрых… Что говорят в таких случаях визитеры? Будет ли прилично, если она, Марина, промолчит?