— Мой холдинг «Светлов Групп» — это тридцать пять многопрофильных клиник по всей
стране, научно-исследовательские институты и фармацевтическое производство. Я
строил эту империю двадцать пять лет, Лиза. Спал по четыре часа в сутки, прошел
через бандитские девяностые, через рейдерские захваты и кризисы. Я думал, что у
меня есть всё: уважение, надежные партнеры, женщина, которую я любил…
Он горько усмехнулся, глядя на пляшущий огонек свечи:
— Полгода назад я попал в страшную аварию на трассе под Москвой. Мой внедорожник
трижды перевернулся. Две недели я лежал в коме в реанимации, между жизнью и
смертью. Врачи говорили, шансов почти нет. И знаешь, что сделали в это время мои
самые близкие люди?
Я молча смотрела на него, чувствуя, как внутри меня начинает отзываться его
давняя, глубоко запрятанная боль.
— Мой лучший друг и партнер Илья вместе с моей невестой Кариной… — Давид тяжело
сглотнул, его челюсти сжались до желваков. — Они даже не дождались, пока я умру.
Они принесли в реанимацию поддельные доверенности, подкупили юристов и
попытались переписать на свои офшоры контрольный пакет акций холдинга. Они
делили мое наследство, пока аппараты искусственного дыхания качали за меня
воздух.
— Господи… — тихо выдохнула я, прижав ладонь к груди.
— Я выжил, Лиза, — продолжал он, поднимая на меня свои потемневшие от
воспоминаний глаза. — Пришел в себя, встал на ноги. Через службу безопасности и
верных людей я заблокировал все сделки, расторг помолвку и вышвырнул их обоих из
бизнеса и из своей жизни. Но внутри меня… внутри меня всё умерло. Я понял, что
все эти годы вокруг меня были только фальшивые улыбки, корысть и жажда моих
денег. Для Карины я был не мужчиной, а безлимитной золотой картой. Для друзей —
выгодным спонсором. Я возненавидел свой статус. Возненавидел эти костюмы, эти
приемы и фальшивые лица.
Давид сделал глоток остывающего чая и подался вперед через стол:
— Я бросил дела на Михаила и уехал в Красный Яр. Официально — чтобы выкупить
совхозные земли и разведать уникальные радоновые и минеральные источники для
строительства крупного санатория. Неофициально — я просто сбежал. Спрятался.
Надел эту старую штормовку, взял в руки топор и рубанок, чтобы снова
почувствовать себя живым человеком. Простым Давидом, у которого нет за душой
ничего, кроме его собственных рук.
Он замолчал, глядя мне прямо в глаза. В его взгляде появилась та самая
бездонная, трепетная нежность, от которой у меня сладко кружилась голова:
— А потом в село приехала ты, Лиза.
Я замерла, боясь шелохнуться.
— Я видел, как ты разгружала старый комод у этой избы, — тихо говорил он. —
Видел, как ты шла по колено в грязи, неся тяжелую сумку с лекарствами к больным.
Я знал, что тебя предал муж, знал, что он оставил тебя ни с чем. И я ждал, что
ты сломаешься, начнешь жаловаться или просить подачек. Но ты… ты расправила
плечи и пошла спасать своих детей и этот дом.
Давид протянул руку через стол, осторожно накрыв мои пальцы своей горячей
ладонью:
— Ты пустила меня в дом, когда я был для тебя просто бродячим плотником. Ты
варила мне горячий борщ, когда у самой не хватало денег на хлеб. Ты перевязывала
мою раненую руку своими нежными пальцами, не спрашивая, кто я и сколько у меня
денег. Ты полюбила меня нищим, Лиза! Меня самого! Не мои клиники, не мои счета,
а меня — мужчину с мозолями на руках.
