Ворота со скрипом распахнулись и остались открытыми настежь. Мой двор опустел.
Я зашел внутрь дома, захлопнул дверь и сполз по ней спиной прямо на холодный,
грязный линолеум прихожей.
В доме стояла мертвая, кладбищенская тишина.
Пять дней.
Через пять дней меня вышвырнут на мороз из моего собственного дома. Без копейки
денег. Без машины. Без складов.
Я вспомнил, как месяц назад стоял на этом же крыльце и с садистским наслаждением
орал Лизе в спину: «Приползешь ко мне на коленях, когда жрать нечего будет!».
Боже, какой же я был слепой, самодовольный идиот! Лиза ушла в старую избу, но у
нее была ее профессия, уважение людей, чистая совесть и дети. А у меня не
осталось ничего. Пустота.
Сверху, со второго этажа, раздался тяжелый, волочащийся стук.
Я поднял голову. По деревянной лестнице, с трудом сдерживая тяжесть, спускалась
Ольга.
Она была одета с иголочки. Роскошная, длинная норковая шуба цвета горького
шоколада — та самая, на которую она спустила последние двести тысяч, украденные
из моего сейфа, — мягко переливалась в полумраке. На голове была норковая
шапка-кубанка, на ногах — дорогие кожаные сапоги на шпильках, а на руках —
тонкие перчатки из лайки, из-под которых вызывающе поблескивал золотой браслет
«нонна».
В руках Ольга тащила два огромных, пузатых кожаных чемодана, набитых новыми
вещами, косметикой и драгоценностями.
Мое сердце оборвалось и сжалось в ледяной комок. Если сейчас уйдет и она… Я
останусь один на один с этой ледяной могилой.
— Оля… — я с трудом поднялся на ноги, шатаясь от слабости, и бросился к ней,
преграждая путь к выходу. — Оленька… Ты куда? Зачем чемоданы?
Ольга остановилась на нижней ступеньке. Ее накрашенное, холеное лицо скривилось
в брезгливой, высокомерной гримасе. Она окинула меня взглядом, словно смотрела
на кучу навоза:
— Отойди с дороги, Макар. Я уезжаю.
— Подожди! — я в панике вцепился в холодную ручку ее чемодана. Мой голос
сорвался на унизительный, жалобный лепет: — Оля, не уходи, прошу тебя! Не бросай
меня сейчас! Да, у нас беда, да, дом забирают… Но я всё исправлю! Слышишь? Я
сниму хорошую квартиру в райцентре! Я устроюсь главным агрономом, меня в любое
хозяйство с руками оторвут! Я буду вкалывать день и ночь, я куплю тебе всё, что
ты захочешь! Мы переживем это, Оленька! Ты же говорила, что я твой мужчина! Твой
герой!
И в этот момент внутри меня что-то окончательно сломалось. Вся моя мужская
гордость, вся спесь «лукового короля», всё мое надутое величие рухнуло в пыль.
Я упал на колени.
Прямо посреди темной, промерзшей прихожей, в грязи и пыли, я опустился на колени
перед двадцатичетырехлетней девчонкой. Мои дрожащие, огрубевшие руки вцепились в
мягкий, шелковистый подол ее норковой шубы:
— Оля, умоляю… — горячие, позорные слезы покатились по моим небритым щекам,
обжигая ледяную кожу. — Я же семью ради тебя бросил! Я двадцать лет брака
растоптал, жену выгнал, детей предал! Я всё к твоим ногам бросил! Не оставляй
меня одного в этой яме… Я без тебя сдохну здесь… Пожалуйста, Оля!
Ольга посмотрела на меня сверху вниз.
В ее серых, красивых глазах не было ни капли жалости. Ни тени сочувствия или
человеческой теплоты. Там было только холодное, сытое, абсолютное презрение
хищницы к поверженной, бесполезной добыче.
Она с силой дернула подол шубы, вырывая дорогой мех из моих ослабевших пальцев,
отступила на шаг и вдруг залилась громким, злым, издевательским смехом. Ее смех
эхом разнесся по пустым, гулким комнатам мертвого дома:
