Вера медленно подошла ко мне, словно боялась, что я — прекрасное видение,
которое растает от одного прикосновения. Она протянула руку, робко потрогала
мягкий лавандовый рукав моего джемпера, затем посмотрела снизу вверх на мое
лицо, обрамленное блестящими локонами.
— Мамочка… — прошептала она, и в ее глазах заблестели слезы восторга. — Ты… ты
такая красивая. Настоящая принцесса.
Она прижалась ко мне, обняв за талию, и тихо, так, чтобы Антон в прихожей не
услышал, прошептала мне в плечо:
— Мамочка, ты у меня красивее, чем любая учительница в нашей школе. Самая
лучшая. Самая красивая в мире.
Ее слова попали мне в самое сердце, смывая последние капли боли и неуверенности,
которые Макар пытался посеять во мне своими жестокими упреками. Я крепко прижала
дочь к себе, гладя ее по голове и глядя на улыбающегося Антона. Да, мы потеряли
большой кирпичный дом и статус «богатой семьи». Но мы сохранили гораздо большее
— нашу любовь, наше достоинство и веру в то, что впереди нас ждет только самое
лучшее. И это лучшее уже стояло на нашем пороге.
Свежий утренний мороз приятно покалывал щеки, когда я вышла на крыльцо нашей
избушки. Ночью Красный Яр укутало чистым, сверкающим на солнце снегом, который
превратил унылое предзимье в настоящую сказку. Сугробы искрились миллионами
крошечных бриллиантов, а ветви берез гнулись под тяжелыми белыми шапками.
Я застегнула свое темное зимнее пальто, но не до конца — так, чтобы из-под
воротника была видна мягкая лавандовая ткань моего нового костюма. На голове был
пуховый белый платок, повязанный свободно, позволяя каштановым локонам мягкими
волнами падать на плечи. Мои руки, бережно смазанные вчера целебной мазью бабы
Агафьи, были спрятаны в теплые варежки. Я чувствовала себя удивительно легкой,
чистой и… красивой. Это было забытое, пьянящее чувство женской силы, которая
дремала во мне слишком много лет.
Дорога до амбулатории пролетела незаметно. Под ногами весело хрустел свежий
снег, воздух пах морозной чистотой и дымом из печных труб.
Рабочий день начался шумно. Зима всегда приносила с собой простуды, и в коридоре
амбулатории быстро выстроилась очередь. Первой в мой кабинет зашла молодая
женщина Галина с пятилетним сыном Сережей. Мальчик хныкал, прижимаясь к матери,
его носик был красным от насморка.
— Дмитриевна, выручай, — вздохнула Галина, усаживая ребенка на стул. — Всю ночь
не спали, кашляет Сережка, горячий весь.
— Сейчас разберемся, Галочка, не переживай, — я присела перед малышом на
корточки, ласково заглядывая в его заспанные глаза. — Ну-ка, Сережа, давай
послушаем, как у тебя в груди птички поют. Покажи мне, какой ты сильный
богатырь.
Я приложила теплую мембрану стетоскопа к его спинке. Мальчик перестал плакать,
завороженно наблюдая за моими действиями.
— Дыхание чистое, хрипов нет, Галя, — успокоила я мать, выпрямляясь и быстро
выписывая рецепт на детскую микстуру. — Обычная простуда. Посидите дома три дня,
пои его чаем с липой и брусникой, я вчера как раз свежую заготовила. И делайте
ингаляции. Все будет хорошо.
— Спасибо тебе, Дмитриевна, — Галина с благодарностью забрала рецепт. Она
внимательно посмотрела на меня, и на ее лице появилось выражение искреннего
удивления. — Ой, Лизавета Дмитриевна… А ты как похорошела! Прямо светишься вся.
Тебе этот цвет лавандовый так к лицу, глаза совсем другие стали. Молодая,
красивая…
