— Слушаюсь, доктор, — тихо отозвался он, и в его голосе прозвучала мягкая,
вкрадчивая улыбка.
Мы сидели очень близко. Я чувствовала его дыхание на своих пальцах, видела
мелкие золотистые крапинки в его серых глазах и аккуратные шрамы на сильных
руках. Мои пальцы слегка дрожали, когда я завязывала узел на свежем бинте. Это
было странное, давно забытое волнение — волновать мужчину и волноваться самой от
его близости.
— Ну вот и всё, — я убрала ножницы в чемоданчик. — Перевязка закончена. Давид… я
тут борщ приготовила. Останьтесь пообедать с нами. Это самое малое, чем я могу
отблагодарить вас за спасенный потолок.
Давид на секунду задумался, бросив взгляд на кастрюлю, от которой поднимался
ароматный пар.
— С удовольствием, Елизавета Дмитриевна. От домашнего борща в такую погоду грех
отказываться.
На кухню с шумом вошли Антон и Вера — замерзшие, с красными щеками, принеся с
собой запах зимней свежести. Увидев Давида, Антон сразу повеселел.
— Здравствуйте, дядя Давид! Мы с дядей Федей все дрова разгрузили! — гордо
отрапортовал он.
— Молодец, Антон. Работа на морозе — лучшее лекарство для мужчины, — Давид
поднялся и крепко, по-мужски пожал парню руку. На лице сына расплылась
счастливая улыбка.
Мы сели за стол. Я разлила горячий, рубиновый борщ по глубоким тарелкам,
положила на блюдце нарезанный крупными ломтями домашний хлеб, принесенный вчера
Агафьей, выставила сметану.
Давид ел с хорошим, здоровым мужским аппетитом. Он не кривился, не разглядывал
тарелку, как часто делал Макар, вечно придираясь к качеству еды. Напротив, он
искренне хвалил борщ, и мне было невероятно приятно видеть, как пустеет его
тарелка.
За столом завязался простой, непринужденный разговор. Антон расспрашивал Давида
о строительстве, о том, как правильно укладывать стропила и крыть крышу. Давид
отвечал просто, но в его словах чувствовалось глубокое, профессиональное знание
дела. При этом он продолжал придерживаться своей легенды:
— Я всю жизнь на стройках в городе проработал, — спокойно рассказывал он,
намазывая сметану на хлеб. — Был прорабом, бригадиром. Шумно там, суетно. В
какой-то момент понял, что устал от вечного бетона, машин и чужих амбиций.
Захотелось тишины, земли. Вот и купил здесь дом, решил заняться столярным делом
для души. Из дерева ведь можно делать удивительные вещи, живые.
Я слушала его и ловила себя на мысли, что его речь совершенно не вяжется с
образом простого деревенского прораба. В его голосе была какая-то врожденная
интеллигентность, манеры были мягкими, а взгляд — глубоким и проницательным. Он
говорил спокойно, грамотно, без использования просторечий, которые были обычным
делом для жителей Красного Яра. Но расспрашивать подробнее я не стала — у
каждого человека есть право на свою личную тайну и право начать жизнь с чистого
листа. Мне ли этого не знать.
После обеда дети убежали во двор — Антон вызвался показать Вере, как правильно
складывать поленья в поленницу. Мы с Давидом остались за столом одни.
Я разлила по кружкам горячий чай на основе сушеной мяты, душицы и зверобоя,
который заварила еще утром. Дом был наполнен тихим, уютным теплом, за окном
медленно догорали зимние сумерки.
Я держала в руках свою кружку, грея пальцы о горячую глину.
— Вы очень изменились, Елизавета Дмитриевна, — тихо произнес Давид, внимательно
глядя на меня через стол. — За эту неделю. В вашу первую встречу у калитки вы
казались… совсем хрупкой. Словно вас придавило тяжелой плитой. А сейчас в вас
появилась какая-то удивительная, мягкая сила.
