Но вместо веселого гула пламени из щелей плиты вдруг повалил густой, едкий,
сизый дым. Он мгновенно заполнил комнату, заставив нас с Верой зайтись в сухом
кашле.
— Ой, дым! — закашлялась Вера, закрывая лицо руками. — Мама, печка горит наружу!
— Антон, заслонку открыл? — я бросилась к окну, с трудом распахнув старую
деревянную створку. В комнату ворвался ледяной уличный воздух, смешиваясь с
едким дымом.
— Открыл, мам! — сын, кашляя и утирая слезящиеся глаза ладонью, пытался раздуть
огонь, но дым продолжал валить в комнату густыми клубами. — Дымоход, наверное,
забит или воздушная пробка холодная встала. Я не знаю, что делать…
В этот момент в дверь сеней негромко, но настойчиво постучали. Мы переглянулись.
Кто мог прийти к нам в этот глухой угол?
Дверь открылась, и в комнату, окутанную сизым дымом, вошла пожилая женщина. Это
была баба Агафья — наша соседка, бывшая сельская акушерка, которой недавно
исполнилось семьдесят два года. Несмотря на возраст, Агафья была женщиной
крепкой, с прямой спиной и удивительно цепким, ясным взглядом светлых глаз под
пуховым платком. Ее морщинистое лицо выражало спокойную, уверенную мудрость
человека, видевшего в этой жизни абсолютно всё.
В руках Агафья держала большую стеклянную банку, бережно укутанную в теплое
полотенце, и завернутую в чистую тряпицу буханку свежего домашнего хлеба.
— Ох, батюшки… — запричитала она, оглядывая наш дымный плен. — Ну точно, дымоход
застоялся, холодный воздух из трубы тепло наружу выдавливает. Лизавета, деточка,
ну-ка отойди. Антошка, не мучай печь, дай сюда газету.
Агафья уверенно прошла к плите, пахнущей мокрым кирпичом. Она скомкала несколько
листов старой газеты, засунула их в специальное прочистное отверстие вверху
печи, у самого дымохода, и подожгла. Бумага вспыхнула ярким, сухим пламенем. Из
трубы раздался глухой, недовольный вздох, а затем — долгожданный, чистый гул.
— Всё, пошла тяга, — удовлетворенно кивнула старушка, закрывая прочистную
дверцу. — Теперь разжигай в топке, Антошка. Теперь дым в трубу пойдет.
И действительно, печь словно ожила. Сквозь стеклянное окошко дверцы заплясали
веселые оранжевые языки пламени, послышался приятный, домашний треск сухих дров.
От плиты медленно, но верно поползло первое, робкое тепло.
Агафья повернулась к нам, поставила банку на пыльный стол и ласково посмотрела
на меня.
— Ну, здравствуй, Дмитриевна. Слышала я уже про твою беду. Макар твой совсем с
ума сошел от своих миллионов луковых, прости господи. Мужики в селе гудят,
Федька Маркин ему лицо набить обещал, кабы не старая дружба. Ты не плачь,
деточка. Ты врач, ты полсела нашего приняла, когда я на пенсии была. Мы тебя в
обиду не дадим.
— Я не плачу, баба Агафья, — тихо ответила я, заставляя себя улыбнуться. —
Спасибо вам за помощь с печкой.
— А то я не вижу, что у тебя на душе творится, — вздохнула старушка, бережно
разворачивая полотенце на банке. — Вот, парного молока вам принесла от своей
козы. И хлебушек теплый, сама сегодня пекла. Поешьте, согрейтесь. А дом этот
хороший, прабабка твоя, Дарья, тут до девяноста лет прожила и горя не знала.
Стены тут намоленные, добрые. Отогреете печь, пыль сотрете — и заживете лучше
прежнего.
Она помогла нам навести первый порядок: налила теплой воды в старый таз,
показала Антону, как правильно регулировать печные заслонки, чтобы тепло не
уходило в трубу, и ушла, пообещав зайти завтра утром.
