Книга Не та жена. Новые ростки после измены, страница 35 – Аглая Северская

Снег пошёл снова — тихий, мелкий, декабрьский. Ложился на экране телефона и таял.

Она не убрала телефон. Просто стояла и смотрела на эту веревку — и думала, что на ее лице она подписала бумагу, которая закрыла пятнадцать лет. А вечером она пишет человека, которого она никогда не видела и от которого Громов велел держаться подальше.

В один день.

Палец висит над дисплеем.

Марина стояла на Тверской и смотрела на экран.

Снег шёл и таял — тихий, мелкий, не определяющий лечь. Люди обходили ее с двух сторон, кто-то задел плечом, не обернулся. Она не двигалась.

Марина Андреевна, мы ещё не договорили. Захаров.

Она перечитала три раза. Не потому, что не понял с первого раза — потому что не знал, что делать с тем, что понял. Сегодня она поддерживает газеты, которые сократили пятнадцать лет жизни. Сегодня. Час назад. И вот это — сразу следом, как будто кто-то ждал.

Палец висит над дисплеем.

Потом она убрала телефон в карман. Не ответила. Просто убрала.

Пошла к метро.

В вагоне было тепло и тесно — пока пикчавался, люди стояли плотно, пахло мокрой одеждой и чужим днём. Марина держалась за поручение и смотрела в темное стекло на свое отражение. Бледная. Прямая. Незнакомая почти.

Она думала, что надо позвонить Громову.

Он сказал — если Захаров выйдет на связь, сразу ему. Ясно, просто, без интерпретаций. Она позвонит.

Но она не звонила — ехала в метро, смотрела на свое отражение и откладывала. Не потому что боялась. что сегодня и так было слишком много — Игорь в коридоре, его Марина произнесла тем самый голос, Подпись на бумаге, Слова Светланы Юрьевны на улице. Всё это лежало в ней как-то тяжёлое и ещё не осевшее, и привело сверху ещё один разговор, ещё один голос — она просто не была готова.

Не сейчас. Дома.

Поезд вынырнул из темноты тоннеля в темноту станции. Двери открылись. Кто-то вышел, кто-то вошёл, жизнь перемешалась и восстановилась обратно.

Дома она разулась в прихожей, повесила пальто, прошла к стеллажу.

Не включая верхний свет — только фитолампы. Розовый ровный гул. Она обошла горшки медленно, без цели, просто руками — трогала листья, поправляла горшок, который накренился, задержался у монстров. Молодой лист, который раскрылся несколько дней назад, уже потемнел, стал плотнее, занял свое место среди остальных. Уже не новый — просто часть.

Так устроено. Приходит новое, пугает своей нежностью, а потом твердеет и становится обычным. Перестаёт быть событием.

Она думала: когда это всё тоже перестанет быть событием? Когда Захаров, коридоры и покупка станут просто частью того, что было?

Не скоро. Но собираюсь.

Она взяла телефон.

Громов ответил на второй гудок.

— Марина Андреевна.

Голос ровный — но что-то в нем было другим. Собраннее, что ли. Как ждал.

— написал Захаров, — сказала она. — Сегодня. Пока я был у нотариуса.

Пауза. Короткая, рабочая.

— Что случилось?

— Одну строчку. Мы ещё не договорили.

Тишина. Она слышала, как он думает — не пустое молчание, а то плотное, что бывает у людей, привыкших думать, прежде чем говорить.

— Вы помнили?

— нет.

— Хорошо. — Пауза. — Скиньте мне скриншот. Прямо сейчас, если можете.

— Могу.

Она переключилась, сделала скриншот и отправила ему на номер. Вернулась к разговору.

— Полили?

— Да. — Ещё пауза. — Марина Андреевна, вы сейчас дома?