Книга Больше никогда, страница 37 – Ирина Шайлина

Из здания суда я выходила уже с огромным животом, с Никой он был куда меньше. Не знаю, хотела ли я этого ребенка, но понимала, что в любом случае его рожу, что скорее всего меня затопит любовь к нему стоит мне только взять его на руки. Так и оказалось. Своего овнушка я родила в апреле. Он был на редкость воспитанным, с удовольствием сосал грудь, мирно спал, иногда вздрагивая от неведомых мне снов. На выписку приехали мои родители, они пытались вычеркнуть меня, но искоренить родительскую любовь и желание увидеть нового внука было сложно. Мама все еще злилась, да, это было видно, но я надеялась, что она оттает. Ване про день выписки я не сказала. А Ника…она не захотела прийти.

Пришла, через три недели после выписки, когда Серёжа уже мал помалу начинал фокусировать взгляд и реагировать на мой голос. Моя старшая дочь посмотрела на младенца без особого любопытства, просто потому, что надо.

— Он очень странный, — сказала она. — И немного противный.

— Это твой брат, — заметила я.

— У него другое отчество.

Подростки умеют ранить очень больно.

— Кстати, — добавила вдруг она. — Папа вчера на свидание ходил.

— М-м-м. Круто, — отозвалась я. — Рада за него.

Мне было больно, но я сроднилась с болью, научилась жить, она просто стала частью меня. А сегодня мне и вовсе нельзя расклеиваться, Ника ушла, но вечером я ждала Мишу. Он пришел после семи, значит сегодня, возможно, без свиданий.

— Уютненько, — отметил он входя. — Я ненадолго.

Ника с Мишей летят в долгие каникулы этим летом. Мне нужно было подписать соглашения на получение визы для ребёнка. Я вчиталась в документы, потом размашисто расписалась на всех галочках и вернула папку бывшему мужу, стараясь не смотреть на него излишне пристально.

— Ты такая красивая была, когда родила Нику, — вдруг заметил он. — Светилась изнутри. И сейчас тоже.

Я сама подалась ему навстречу. Не могла не податься. Просто коснуться в последний раз…даже если будет больно, оно того стоит. Сценарий нашего секса был до боли похож на первые встречи с Ваней. Я облокотилась о стол, успев порадоваться, что родила почти месяц назад и лохии подошли к концу. Миша дернул за халат, высвобождая потяжелевшую от молока грудь. Сжал. Развернул меня спиной к себе и вошёл, просто спустив трусы.

Мне хотелось плакать, но я все равно кончила. И вкусно, и грустно, черт побери. Потом поправила халат, не глядя на него, вытерла бёдра — в меня он не кончил, видимо, опасался, что ситуация может осложниться ещё одной беременностью.

— Знаешь что? — сказал он.

— Что? — послушно спросила я, без особого интереса.

Потому что знала, дальше будет больно. Как иначе?

— У меня не было других женщин годами. С тех далёких пор, как я тебя встретил. И после развода. Женщин много, а трахать их не могу, потому что чужие…а теперь я трахал тебя и понимал, что ты уже не родная. Ты чужая полностью, родившая от другого мужчины. Вот теперь, сегодня, сейчас я стал полностью свободен.

— Не благодари, — отозвалась я.

Старалась говорить едко. Я научилась прятать боль поглубже внутрь. Миша поправил одежду. А уходя, вдруг заглянул в комнату, остановился у кроватки со спящим Сережей и смотрел на него несколько минут.

— Хорошенький, — заключил он. — На Ваню похож. Но на тебя больше.

Я закрыла за ним дверь. Успела принять душ до пробуждения Сережи. Потом кормила грудью, гладила по темному пушку волос на голове и даже не плакала больше. Слезы ничего не меняют, только глаза опухают, да голова болит. Я стала куда циничнее.

К тому моменту, как в дверь позвонили, я успела одеть Сережу. Май, но погода нестабильная. Поэтому и комбинезончик, и смешная шапочка. Он лежал в коляске и смешно таращил глаза, вытягивая губы трубочкой — скоро гулить начнет.

— Не хочешь с нами? — спросил Ваня.

Он гулял с Серёжей три раза в неделю, по часу полтора, пока не заплачет, не захочет есть. У его ног сидел пес на поводке. Пятнистый, ушастый.

— Собака? — подняла брови я.

— Прочитал, что дети должны расти с животными. От этого они становятся гуманнее.

И улыбнулся мне своей новой, изломанной и горькой улыбкой.

— Гуманных детей я люблю, — согласилась я, позволяя выкатить коляску в подъезд. — А гулять нет. Идите.

Я в третий раз за день закрыла дверь за уходящими — обычно мы с Сережей только вдвоём. Потом прошла на кухню и зачем то прижалась лбом к прохладному стеклу, выглядывая их. Вот вышли. Высокий красивый мужчина катит коляску. В коляске спит младенец в смешной шапке. Рядом прыгает счастливая ушастая собака. Идеальная картинка. Я сглотнула ком горечи в горле и подумала вдруг — впереди ещё так много лет, целая жизнь, непонятная и неправильная, которую я так и не научилась жить, как положено. Может, еще не поздно?