Книга Жестокое сердце Тайги, страница 114 – Лина Коваль

— Здравствуйте! Можно мне билет на посещение? — вежливо обращаюсь к светленькой девушке.

— Вы? — она вскакивает со стула.

Мурашки проходятся табуном вдоль позвоночника от одного ее взгляда. Вселяющего в меня ужас и беспокойство. Что-то подобное я испытываю при просмотре фильмов ужасов. Будто неведомая сила внутри созревает. И она же устраивает ураган в груди.

— С вами все в порядке, Дания? — я хмурюсь, читаю имя с бейджа и смотрю в отражение.

Выгляжу я вполне обычно.

Вздрагиваю, будто от чужого взгляда, и ищу глазами камеру в какому-нибудь из углов. А когда нахожу, озираюсь по сторонам. Я была здесь на открытии, потом ещё пару раз, последний из которых, кажется, в прошлом году, когда посетителей ещё было не так много.

Ничего не поменялось.

— Я хотела бы посетить галерею! — достаю из кармана мятые деньги.

— Да вы что.… - кассир тянется к столу так, будто боится, что я на нее наброшусь. Прямо в узкую щель в стекле, словно привидение, проникну и сожру ее целиком.

Бесит.

— Вам билет не нужен!

— Да? — чувствую себя в психушке.

— Конечно. — тут же нажимает на кнопку.

На турникете загорается зеленая стрелка.

Я прохожу внутрь, не понимая, что здесь происходит.

Может быть, Загорский старший сообщил персоналу выставки, что переписал ее на меня? Тут же понимаю, что вряд ли. Не в его стиле сообщать о своих решениях простым работникам.

Мои охранники остаются позади, а я медленным шагом поднимаюсь по лестнице. С тем, как я двигаюсь, на стенах щелкают доводчики и загораются светильники, будто выставка уже закрыта и в залах нет ни одного посетителя.

Только камеры под потолком успокаивают.

Я разглядываю скульптуры с точечным холодным светом, гадая о том, неужели на открытии он был теплым? Все дело в том, что тогда работы ощущались совсем по-другому. Они вызывали спокойствие у меня внутри и располагали к себе, когда сейчас впечатление абсолютно обратное.

Отталкивающее.

Возможно, виной тому — ничего не могу с собой поделать — злость. Я злюсь на нее, потому что она не защитила своего сына и оказалась слишком слабой.

Я — другая.

Другая.

За окнами темнеет, но я перемещаюсь из зала в зал, замечая в конце длинной анфилады высокий портрет Юлии Загорской. Двигаюсь к нему, попутно фиксируя красные маячки видеокамер и разглядывая ее позу, прическу, наклон головы и точеную фигурку в белом платье, а когда подхожу, вскрикиваю от неожиданности.

Потому что у Юлии оказывается мое лицо…

Сомнений нет — это я.

— Боже! — сглатываю нервно и касаюсь пальцами масляного холста.

В голове шум, пульс разгоняется на максималках и… останавливается, а я падаю в бездну от пронизывающего ужаса.

— Красиво, правда? — слышится спокойное за спиной.

Я резко оборачиваюсь и осматриваю холеное лицо Бориса Сергеевича. Очки в золотой оправе поблескивают, волосы того же цвета, что и у Яра, но посеребренные у висков зачесаны назад. Деловой костюм выглядит дорого и представительно, туфли начищены до блеска.

Сжимаю кулаки, потому что такому бы точно поверили, что его сын сошел с ума. Поверили бы и закрыли Яра навсегда, лишив его хоккея и счастливой жизни.

— Красиво, — отвечаю, отворачиваясь и сохраняя полное спокойствие, хотя сердце колотится о ребра. — Но это не я…

— Ты. И это все твое… — проходится вдоль стены. — Тем самым я продлил Юле жизнь. Она сама меня к тебе привела. Позвала меня в Солнечногорск уже после смерти. Там я встретил тебя. Глазам своим сначала не поверил. Сходство колоссальное, это судьба.