Книга Жестокое сердце Тайги, страница 116 – Лина Коваль

— Ты как? — обхватывает мои влажные щеки и смотрит на меня обеспокоенно.

В том же пуховике и своей шапке.

Все тот же. Мой.

Только побитый. Видимо, сражался с охранниками там внизу.

— Нормально. — я зажмуриваюсь и рыдаю.

Потому что так боялась, что он не успеет, но так хотела решить все сама. И у меня почти получилось.

— На хрена ты сюда пошла? — он спрашивает у меня, как у дурочки, и помогает подняться.

— Не знаю.

— Ну и какой ты после этого Учебник? — мажет по моей щеке губами и оборачивается к Борису Сергеевичу, останавливая взгляд на разбитых скульптурах… и моем портрете. — Это что ещё за херня?

Смотрит на отца, кажется осознавая, к чему именно он меня готовил.

— Яр… Любимый… — тяну пуховик на себя, но… боже, я бы не смогла его остановить, даже если бы закричала.

— Выйди, там меня подожди.

— Яр…

— Саша — там.

В Загорского будто бес вселяется. Забрало падает. Глаза бешеные, спортивное тело напряжено, реакция моментальная. Он нападает на отца со своими огромными кулаками и бьет его по лицу до брызг крови.

Раз, второй, пока тот не упирается в стену и не просит его остановиться, сложившись пополам.

— Пожалуйста, хватит! Пожалуйста! Я тебя умоляю… — пытаюсь его остановить.

С ужасом наблюдаю из-за двери, как Яр склоняется и, схватив Бориса Сергеевича за пиджак, выпрямляет его тело, упирает в стену.

Прямо в окровавленное лицо со сломанными очками говорит:

— Больше никогда не приближайся к моей семье. Понял?

Борис Сергеевич молчит.

— Сына у тебя нет и никогда не было. Как и у меня отца. Это конец.

Я больше не чувствую ничего, кроме слез, которые катятся по моим щекам.

— А если приблизишься, я дам показания против тебя. Вспомню всю хуйню, которую ты творил с самого начала.

— Ты этого не сделаешь… — цедит отец. — Не будешь позорить себя.

— Ради тебя уж постараюсь! — с силой толкает его.

— Уб-лю-док!

Пораженческий голос.

Вдруг жаль его становится. Он ведь болен. Болен и слаб. Я только сейчас поняла, что поэтому ни разу не заметила ничего неладного. Опасности от него не чувствовала.

Слабый.

И больной.

— Уб-лю-док! — повторяет.

— Нет. Сын ублюдка! — Тайга стягивает с шеи кулон, выкидывает его в ноги к отцу и склоняется над его ухом: — Я отдал все, что принадлежало маме. Больше терпеть тебя не стану. Если когда-нибудь увидишь меня на улице, беги!

— Пошел вон. И ее забери. — харкает кровью.

— С удовольствием!

Слышу, как Яр отталкивает отца и тот с глухим стуком падает на пол, слышу блеяние и стоны, шаги по битому в крошку гипсу…

Это действительно конец… Тот, что уже давно должен был случиться, потому что Борис Сергеевич никогда не изменится. Мне бесконечно жаль, что у Ярослава так все случилось в жизни, но этот нарыв должен был лопнуть.

Надо было избавиться от него.

Невозможно строить свою жизнь на выжженном поле, которое сгорело дотла. Чтобы получилось что-то годное, надо его переворотить и удобрить почву для будущего сада. Первое Яр сделал только что сам, второе — я обязуюсь взять на себя.

Превратить сожженную массу в ресурс — отныне моя задача.

Крепко взявшись за руки, мы выходим из здания на заснеженную улицу вечернего города и идем к машине.

— Прости меня. Пожалуйста… — я останавливаю его и тесно прижимаюсь к груди. — Я так тебя люблю, Загорский!

— И я тебя люблю….