Книга Жестокое сердце Тайги, страница 112 – Лина Коваль

— Муж. — выдыхаю.

— Это хорошо.

Я подхожу к окну и сигнализирую своим охранникам выданным мне чеком.

Вот я. Здесь. Никуда не убежала.

— А вы давно знакомы? — снова возвращаюсь за стойку.

— С Тайгой?

— Ну да.

— Лет с десяти его знаю. — бурчит под нос и протирает стол. — Как к двери моей прибился…

— Прибился?

— Голодный был. — произносит обыденным тоном.

— Ого! — у меня в голове миллион вопросов, но я боюсь ими спугнуть желание Эда рассказывать.

Потупив взгляд, касаюсь своего кольца. Такое тонкое и крепкое — одновременно. Как моя любовь к мужу.

— Сначала думал неблагополучный, потом понял — просто несчастливый. Так и подружились.

— Разве дети бывают несчастливыми? — хрипло переспрашиваю.

Осторожно… Как по минному полю.

Это страшно — узнавать, что хранят в себе темные дебри Тайги. Страшно услышать то, что повергнет в шок и заставит возненавидеть людей. Ведь сердце не становится само по себе жестоким.

— Ещё как бывают, Александра.

— Я сама росла без родителей, но… детство — это же время, когда счастье видишь в мелочах. Даже в рваной обуви, в которую попадает вода из луж.

— А ты совсем ничего о нем не знаешь? Так? — качает головой Эд. — Сделать тебе кофе к шаурме?

Я ещё раз поглядываю на машину с охраной и быстро соглашаюсь, уже окончательно забыв, зачем пришла. Так бывает — судьба приводит нас куда-то, но вектор меняется.

— Расскажите мне, Эд. То, что знаете. — Прошу, обжигая губы горячей жидкостью. — Пожалуйста…

— Не уверен, что Ярослав оценил бы.

— Я не скажу. Никогда ему не скажу. Обещаю.

— Зачем тебе это, девочка? — облокачивается на стойку. — Прошлое живет только, если вспоминать о нем, сфокусируйся на настоящем.

— У нас не получается, Эд. Я люблю его, но не всегда понимаю. Вернее, бывает, вообще даже не представляю, почему он поступает именно так…

— Спрашивай… — пожимает плечами. — Скажу все, что знаю.

Я стискиваю зубы, словно боясь, что с губ слетит что-то резкое или неверное. Формулирую вопросы в голове, но начинаю издалека.

— Его любила мама?

— Очень. — Эд улыбается. — Редкая мама не любит своих детей. Этот генная поломка, Саша. Юля была невероятно красивой, солнечной и, как лето, теплой. Потому что из Солнечногорска. Так говорила…

— Я тоже из Солнечногорска. — скромно улыбаюсь.

— Вы похожи.

— Да, мне говорили. — склоняю голову набок. — Если Юлия так любила сына, почему допустила, что он был несчастливым ребёнком?

— Вероятно, потому, что она была такой же. — разводит руками. — Бобр никогда не воспитает белку, но я прошу тебя не осуждать эту женщину.

— Я не осуждаю. Что вы?

— Это хорошо.

— Почему он часто жил на базе?

— Потому что отец выставлял его из дома.

— Ребёнка?

— С семи лет, насколько я знаю.

— Почему это не предали огласке?

— Потому что спортивный интернат — это меньшее из зол. Его могли определить в лечебницу или закрытую школу, например.

Я сглатываю подальше горечь и стискиваю пальцами край стойки, чтобы не расклеиться. Если Эд заметит, что я расстроилась, то перестанет говорить, и я никогда не узнаю всей правды.

— Закрытая школа — это понятно. Но лечебница — Ярик ведь был здоровым ребёнком, раз занимался спортом?

— Физически да. Были вопросы к психическому состоянию.

— Что за бред? — тут же невольно встаю на защиту мужа.

Это вызывает улыбку на лице Эда, которая тут же спадает, а он трудно вздыхает, прежде чем сказать: