Книга Запретный берег, страница 21 – Виола Волконская

— Ты дрожишь, — констатировал он.

— От холода, — солгала я, хотя дрожь была совсем другой природы.

Миша приблизился еще ближе. Его дыхание обожгло мою щеку. Я закрыла глаза, ожидая поцелуя, желая его вопреки всему здравому смыслу, вопреки злости, вопреки логике. Его губы были так близко, что я чувствовала их тепло. Воздух между нами стал густым, вязким, насыщенным невысказанным желанием.

Его вторая рука легла мне на талию, поверх полотенца, притягивая к себе. Я ахнула, чувствуя твердость его мышц, силу, которая могла бы сломать меня пополам, но сейчас держала бережно, почти благоговейно и так уверенно.

— Миша... - выдохнула я его имя как мольбу.

Он замер. Его пальцы впились в мою кожу чуть сильнее, заставляя меня застонать от смеси боли и удовольствия. Он наклонил голову, его нос коснулся моего виска, вдыхая запах моего шампуня. Секунда тянулась бесконечно долго. Казалось, еще мгновение, и он потеряет контроль.

Но вдруг он резко отстранился.

Холод ночи ворвался в образовавшуюся брешь, заставив меня поежиться. Я открыла глаза, растерянная и обиженная. Миша стоял передо мной, тяжело дыша. Его лицо было искажено внутренней борьбой, челюсть ходила ходуном. Он провел рукой по лицу, стирая напряжение, и сделал шаг назад, создавая безопасную дистанцию.

— Нет, — хрипло произнес он.

— Что «нет»? — растерянно спросила я.

— Этого не будет, — он отвернулся, глядя куда-то в темный угол лестницы. — Ты слишком молода для таких игр, крошка.

— Мне скоро девятнадцать! — возмутилась я, чувствуя, как обида смешивается с разочарованием. — Я не ребенок!

— Для меня ты ребенок, — оборвал он меня, и в его голосе появилась сталь. — И мы почти родственники.

— Мы не родственники! — крикнула я.

— Достаточно того, что ты младше моей сестры, — тихо сказал он, наконец посмотрев мне в глаза. В них больше не было огня, только глухая усталость и какая-то странная печаль. — Иди в комнату. Оденься. И забудь эту глупость. И ты останешься здесь до своего отъезда.

Он развернулся и начал спускаться вниз, оставив меня одну на холодной лестнице, дрожащую не от холода, а от невысказанных слов и несбывшегося желания. Полотенце казалось теперь не защитой, а насмешкой.

* * *

Утро наступило серое и тихое, словно мир затаил дыхание после вчерашней бури. Мы никуда не пошли. Туристические маршруты, шумные площади и сувенирные лавки казались чем-то из другой жизни. После той ночи, после лестницы, после его отказа — ничего не хотелось. Хотелось только тишины и чтобы земля разверзлась и поглотила меня вместе с моим стыдом и болью.

Миша уехал рано, бросив лишь короткое: «Буду к обеду». Его машина скрылась за поворотом, оставив меня одну в большом, чужом доме.

Тишина давила на уши. Чтобы заглушить мысли, которые крутились в голове как заевшая пластинка, я принялась за уборку. Я терла полы, пока руки не начали ныть от напряжения. Вытирала пыль с каждой полки, расставляла книги по росту, складывала одежду в идеальные стопки. Каждое движение было попыткой вымести из себя вчерашнее унижение, ту смесь желания и отверженности, что жгла изнутри.

Когда дом засиял стерильной чистотой, я взялась за кухню. Резала овощи так яростно, будто они были виноваты во всем. Запахи чеснока, розмарина и свежего теста заполнили воздух, вытесняя запах хлорки и ночного страха. Это была моя терапия. Контроль над пространством, контроль над едой — единственное, что мне сейчас подчинялось.