Книга Ненавижу тебя, мажор, страница 45 – Ева Енисеева

Я усмехнулся.

Первый — старший, широкие плечи, спокойный взгляд.

Второй — моложе, глаза колючие.

И за ними… положительный со всех сторон Ни-ки-та.

Ох и круто я его раскрасил.

Один глаз заплыл, на скуле внушительный фингал, губы разбиты и распухли. Над глазом швы, это когда я ему лобешником врезал. Надо было ниже — в нос.

Но во взгляде у парня была сталь. Та самая, какую я видел в зале, когда он не отступил.

Я медленно поднялся на ноги.

Время саморазрушения закончилось. Пришло время платить по счетам. Да я и не против. Я сейчас и сам готов себя наказывать.

— Гражданин Вершинин? — голос старшего был ровным, профессиональным.

— Капитан полиции Орлов, отдел районного управления, — представился он чётко. Повернул удостоверение, чтобы я видел фото, номер, печать.

Второй сделал то же самое:

— Старший лейтенант Яцкевич.

Я лишь кивнул, не отрывая взгляда от Никиты.

— Станислав Вершинин? — повторил Орлов.

— Да, — сказал я ровно.

Орлов убрал удостоверение.

— Вы подлежите задержанию в соответствии со статьёй 91 УПК РФ, — произнёс он, не повышая голоса. — Как лицо, подозреваемое в совершении противоправных действий, повлекших телесные повреждения у нескольких граждан.

Он что-то ещё говорил.

— Есть вопросы? — спросил спустя какое-то время.

Я поднял взгляд на дверь палаты, за которой была Маша.

Вопрос был только один: простит ли она меня когда-нибудь?

— Нет, — ответил я.

Капитан кивнул.

Яцкевич достал наручники.

— Повернитесь лицом к стене.

Дверь палаты приоткрылась и на пороге появилась тётя Марго. Её лицо было измождённым, но в глазах не было ни злорадства, ни страха. Было… понимание.

Я перевёл взгляд с неё на Никиту, потом на капитана.

Последний раз щёлкнул зажигалкой. Пламя вспыхнуло и погасло. Я посмотрел на неё — на этот блестящий кусок металла, свидетель моего падения. Затем, небрежным движением, швырнул её в металлическую урну у стены.

А потом я шёл по коридору в наручниках, не оглядываясь на дверь палаты, за которой оставалось моё личное Солнце.

Мне после всего этого, конечно, хотелось бросить универ, снести соцсети и отправится в Тибет. Ну или к бабушке в деревню. Туда, где меня никто не знает или где вообще никого нет.

Но мама с тётей Марго взялись за меня основательно.

Всё, что случилось на благотворительном вечере, на сколько мне известно, стёрли, подчистили, будто всего этого и не было.

Тётя лично разговаривала со всеми присутствующими на вечере по списку, включая официантов и охранников, доносила свою точку зрения, что это наглый шантаж со стороны ужасных Вершининых и так далее…

Я даже вникать в это всё не хотела.

Прошло четыре недели.

Четыре длинных, липких, тягучих недели, в которых не было ни Стаса, ни веры в то, что воздух снова станет нормальным.

Меня выписали достаточно быстро, но воспоминания об этом вечере оставались со мной долго:

Сотрясение — лёгкая степень.

Запястье — в лонгете до середины предплечья.

Под щекой — синяк, который медленно менял цвета переходя через фиолетовый в зеленоватый, пока совсем не растворился.

Единственное, что осталось со мной и сейчас — неунимающаяся боль в груди. Всё, что мне хотелось — свернуться калачиком под одеялом и больше никогда не слышать фамилию на букву “В”.

Никогда.

Мама и тётя Марго устроили мне разнос в стиле “если ты ещё раз свяжешься с этим психом — закопаю”, но в конце концов и они оставили меня в покое. А точнее наедине с сессией. Пригрозив всеми карами небесными, в полной уверенности, что страх удержит меня от глупостей.