Книга Погрешность, страница 7 – Э. Шрайбер

Мелочь. Совершенно ничего не значащая.

Никто на берегу даже головы не повернул.

Именно так это и работает.

От причала блок понесли к Хравнову двору. На середине подъёма Хравн свернул к сараям за верёвкой и велел ждать его у навесов.

Треска висела на жердях в три ряда, и ветер поворачивал её, будто она ещё думала уплыть.

Я не стал ставить блок на землю. Поднимать его тяжелее, чем просто стоять на месте, держа его на плече.

Так, с блоком на плече, меня и застал Свенн. Случайность ровно настолько, насколько случайны все встречи в посёлке на четыреста дворов.

Он был не один. С ним были двое его ровесников, оба из хороших домов, оба с открытыми вратами, оба в том возрасте, когда чужое унижение всё ещё кажется способом что-то кому-то доказать.

Сам Свенн стоял чуть впереди. Он всегда стоял немного впереди — как ставят на нос лодки лучшего впередсмотрящего.

Он был хорош, если говорить честно.

Первые врата открылись рано, третьи — уже к пятнадцати, что даже по меркам сильных домов считалось редкой удачей.

Топор он носил не для вида. Рукоять была перемотана в двух местах — там, где всегда трётся ладонь, а не просто для красоты.

В прошлом году, когда огромный медведь вошёл в посёлок, он был среди тех, кто его встретил, и не побежал.

За это ему прощали его характер. Я бы, наверное, тоже прощал, если бы его характер не касался именно меня, напрямую.

— О, Стейн, — сказал он, увидев меня. — Хравнов блок тащишь?

— Тащу.

— Хорошая работа, наверное.

Он сказал это без издёвки. Он никогда не начинал с оскорблений. Он всегда начинал с правды.

— Брин тебя хвалит. Я вообще не помню, чтобы он кого-то хвалил.

— Брин меня не хвалит, — сказал я. — Брин меня наставляет. Это разные вещи.

Один из его спутников фыркнул. Свенн — нет.

Он посмотрел на блок в моих руках, потом на меня. На лице у него появилось не превосходство и даже не злость, а непонимание человека, у которого не сходится счёт.

— Вот это я и не могу понять, — сказал он. — Руки у тебя есть. Голова есть. Ты знаешь про дерево больше, чем половина корабельщиков в трёх фьордах. Как так вышло, что при этом ты...

Он не договорил. Не из деликатности — просто такого слова не было в его обиходе.

Для того, кто провалил ритуал совсем, слово имелось: «пустой». Для того, кто прошёл нормально, слов было огромное множество.

Для меня — не было вовсе.

— Я сам об этом думаю, — сказал я. — Каждый день. Пока без толку.

— Может, плохо думаешь.

— Может быть. — Я перехватил блок. — Или это не тот вопрос, который можно решить одним лишь думанием. Такое тоже бывает.

— Всё решается.

В его голосе не было презрения. Была убеждённость, о которую можно швартоваться.

— Всё решается, если ты не жалеешь себя. Я по три часа в день на льду стоял, когда третьи открывал. По три часа, Стейн. Три зимы назад отморозил два пальца — и открыл. Не потому что талант. Потому что не ныл и делал.

— Поздравляю, — сказал я.

Сказал искренне, потому что это действительно было достойно поздравления.

Он посмотрел на меня подозрительно. Искал издёвку, не нашёл — и разозлился сильнее, чем если бы нашёл.

— Ты понимаешь, что о твоём отце говорят? — сказал он тише. — Перед самым Советом?

— Прекрасно.

— И что? Тебе всё равно?

— Мне не всё равно, — сказал я. — Просто моё «не всё равно» ничего не изменит. Я пробовал. Сто сорок с чем-то раз. Я считаю.