Книга Погрешность, страница 4 – Э. Шрайбер

Ветер с фьорда дул в спину до самой двери и остался снаружи. Пальцы разгибались плохо: смола на холоде садится, и пальцы не разгибаются.

— Наконец-то, — сказала Хельга, не поднимая головы от ножа, который правила у очага.

Брусок ходил в одну сторону, ровно, без нажима. Она правила нож каждый вечер, независимо от того, резала им что-нибудь за день или нет.

— Брин совсем тебя заездил или ты сам не торопился?

— Второе, — сказал я, вешая куртку у двери. — Сегодня у меня был киль-блок Хравна и один сундук, одержимый духом плохой просушки.

— Опять сундук?

Мать выглянула из-за стола, где раскладывала миски.

— Третий за месяц?

— Третий. Брин грозился повесить табличку про духов и влажность.

— О предки, — сказала мать и покачала головой.

Улыбка тронула её лицо раньше, чем она договорила.

Отец сидел у очага и чинил порванный шкот. Руки у него были капитанские: широкие, с бурыми полосами на костяшках, которые к весне сходили и к осени уже возвращались.

Он поднял глаза, только когда я сел напротив.

— Как мастерская?

— Стоит на месте. Ремонта не требует.

— Это я и хотел услышать. — ответил он сухо.

Он вернулся к узлу. Пальцы на один вдох замедлились, и снасть в них перестала двигаться.

— Совет уже через две недели.

— Знаю. Брин сказал.

— Брин это всем говорит, — фыркнула Хельга. — У него всё звучит так, будто кто-то уже умер.

— У него это семейное, — сказал я. — У всех гномов, что я видел.

Видел я одного.

Она посмотрела на меня искоса, не совсем понимая, шучу я про гномов вообще или про что-то другое. Я и сам до конца не был уверен.

Ужин в нашем доме никогда не проходил в тишине. Не потому, что кто-то из нас любил разговаривать, — просто мать не признавала тишину за столом законной.

«Тишина за ужином — это тишина, которую нечем занять, — говорила она. — А в этом доме всегда есть чем».

Обычно это значило сагу. Не всегда длинную. Иногда всего на одну перемену блюд — но такую, после которой хотелось спросить, что дальше, даже если дальше было только, кому убирать посуду.

На столе стояла треска в тёплом жиру, ячменная каша и хлеб. Хлеб был южный, с последнего торга, и мать резала его тонко.

Сегодня она рассказывала про Хравна Одноглазого.

Не про нашего соседа с киль-блоком.

Он поспорил с морем, что доплывёт до края света и вернётся прежде, чем сядет солнце.

Огонь в очаге к тому времени осел, и половина её лица ушла в тень. Она умела дождаться, пока это случится.

— И он успел, — говорила мать, понижая голос ровно настолько, чтобы Хельга, слышавшая это раз двадцать, всё равно наклонилась ближе. — Но там, у кромки, море спросило его: а что ты отдашь за то, чтобы я тебя отпустило?

— И он отдал глаз, — сказала Хельга, не удержавшись.

— Он отдал глаз, — согласилась мать. — Потому что море не спрашивает дважды, а медлить с ответом — то же самое, что ответить «нет». А кто ответил морю «нет», тот его больше не увидит вовсе.

Мать рассказывала, не прекращая есть. Это у неё выходило само: слово, ложка одновременно с паузой, ровно в том месте, где она была нужна и снова слово.

Я слушал вполуха, но очень внимательно.

В сагах матери всегда было два слоя. Тот, что она рассказывала, и тот, что слышал я: цена, обмен, и то, что медлящему не достаётся вообще ничего.

В прошлой жизни я назвал бы это условиями договора. Здесь это называлось сагой. Оба названия, пожалуй, были честными.