Книга Погрешность, страница 40 – Э. Шрайбер

Гейра вытащили под утро.

При свете смотреть на неё пришлось долго — Асгейр велел мне смотреть.

— Ты у нас глазастый, — сказал он серым, страшно спокойным голосом человека, который не спал ночь и пять дней подряд ходил с этим гребцом на север и обратно. — Смотри и говори, что видишь.

Топор Свенна так и торчал из неё, вошедший на две ладони. Его вынимали вдвоём, в четыре руки, и он вышел не сразу.

Я смотрел.

Кожа была не совсем кожей. Точнее, кожей, но неправильной толщины: местами в палец, местами в ладонь. Будто накладывали заплатами, не глядя.

Костей я насчитал больше, чем нужно. В передней конечности четыре сустава там, где у любого зверя три.

И главное — она была старая.

Не в смысле «прожила много лет».

В том смысле, в каком бывает старым дерево, долго стоявшее под нагрузкой: с наплывами там, где срасталось не так, с застарелыми трещинами, затянутыми и снова разошедшимися.

На плечевой кости был след давнего перелома. Сросся криво и треснул заново.

— Ей много лет, — сказал я. — Она не молодая и не выросла недавно. Ей десятки лет, и она всё это время где-то жила.

Асгейр посмотрел на север.

— Где-то, — повторил он.

— И ещё. — Я показал на брюхо. — Она пустая.

— В смысле?

— В прямом. — Я не хотел этого говорить и всё-таки сказал, потому что меня попросили сказать, что я вижу. — Она голодная. Давно. Посмотрите, как тянет шкуру на рёбрах.

Асгейр молчал долго.

— То есть она пришла сюда не потому, что мы ей помешали, — сказал он наконец.

— Я думаю, она пришла есть, — сказал я. — Но это только моя догадка. Проверить её я не могу.

До полудня я таскал воду.

Это оказалось единственным, на что я годился. Я таскал её долго, до ломоты в плечах.

Иначе пришлось бы сесть и начать думать, а думать в то утро мне было нельзя.

Уна развернула лечение прямо у длинного дома — на расчищенном месте, на двух составленных столах. Раненых было четверо.

Двое лёгких — те, что упали с настилом: ушибы и порезы о сваи.

Третий — из братьев с северного края, с распоротым предплечьем. Уна зашивала его молча, а он молча смотрел в сторону, и это молчание вдвоём было, пожалуй, самой громкой вещью на всей площадке.

Четвёртым был Свенн.

Ему повезло больше, чем могло бы: штабель бочек, на который его швырнуло, развалился и погасил удар. Сломанное ребро, вывихнутое плечо, рассечённая бровь.

Он лежал на столе, пока Уна вправляла плечо, и не издал ни звука. Я в этот момент как раз ставил рядом ведро и потому оказался ближе, чем хотел бы.

— Держи, — сказала мне Уна, не оборачиваясь.

Пришлось держать.

Свенн повернул голову и увидел меня.

Я приготовился к чему угодно — он в тот момент имел полное право сказать мне любую грубость, и я бы принял её как справедливую.

Он не сказал ничего. Посмотрел, узнал и отвернулся.

А когда Уна отошла за нитками, произнёс в потолок, ни к кому не обращаясь:

— Он застрял.

— Что?

— Топор. — Свенн говорил медленно, сквозь зубы. — Я вошёл правильно. Я входил так сотню раз. Он вошёл на две ладони и застрял. Там внутри что-то... не мясо.

Он замолчал.

— Я дурак, не отпустил, — сказал он. — Надо было отпустить.

Я не знал, что на это ответить, и потому сказал единственное, что было правдой:

— Ты один вошёл вплотную. До Хельги — ты единственный.

Свенн не ответил.

Но когда Уна вернулась и велела мне уйти, он повернул голову и посмотрел мне вслед — я заметил краем глаза, — и посмотрел не так, как смотрел все шестнадцать лет до этого.