Книга Погрешность, страница 26 – Э. Шрайбер

Тренировала меня Хельга.

Началось это четыре года назад и, как всё важное в нашем доме, произошло без объявлений.

Она просто пришла однажды вечером, бросила мне под ноги палку и сказала: «Вставай». Я спросил зачем. Она сказала: «Затем, что у тебя нет врат, а защищать себя как-то надо».

Логика была неопровержимая.

С тех пор мы занимались через день. На площадке за домом, между поленницей и сушилом, где земля утоптана до каменной твёрдости и где не видно с тропы.

Последнее было важно. Не потому, что мы прятались: просто в посёлке на четыреста дворов любое зрелище собирает публику, а публика мне была не нужна.

В этот раз мы вышли туда на следующий день после собрания.

— Ноги, — сказала Хельга.

— Что с ними?

— Стоят.

Я посмотрел вниз. Ноги стояли.

— Именно, — сказала она. — Стоят. Ты опять встал как столб. Сколько раз я говорила: ты не столб, ты лук. Столб ломают. Лук гнут — и он возвращается в исходное положение.

Она подошла и толкнула меня ладонью в плечо. Не сильно, просто чтобы обозначить. Я качнулся и переставил ноги.

— Вот. Видишь? Ты переступил уже после толчка. А надо было до.

— Я же не знаю, что будет толчок.

— Знаешь, — сказала Хельга. — Просто не замечаешь этого или не хочешь замечать. Я перед толчком сдвинула вес на левую. Ты это видел. Ты видишь трещину в доске, которой ещё нет, а человека перед собой не видишь.

Она отошла на два шага.

— Ещё раз.

Мы повторили. Она сдвинула вес, я переступил, толчок ушёл в пустоту.

— Вот, — сказала она уже без раздражения. — Вот так.

Со стороны то, чем мы занимались, выглядело до обидного скучно.

Никаких приёмов. Никаких красивых бросков.

Первые полтора года мы вообще не занимались ничем, кроме перемещения: шаг, приставной шаг, разворот, разрыв дистанции, вход.

Хельга гоняла меня по площадке, как гоняют лошадь по кругу, и била палкой по бедру каждый раз, когда я оказывался не там, где следовало.

Я, разумеется, спорил. Я говорил, что если я не знаю ни одного приёма, то в настоящей стычке мне нечего будет применить.

Она отвечала, что в настоящей стычке я не применю ничего, что не отработано до полной глупости.

И что человек, который знает двадцать приёмов и не умеет стоять, — это человек, которого убьют, пока он выбирает из двадцати.

Я потом посчитал и понял, что она права даже сильнее, чем сама думает.

У неё это было чутьё, а у меня получилась арифметика.

Если на выбор из двадцати вариантов уходит хотя бы полсекунды, а весь обмен длится две, то четверть боя ты тратишь на размышление. При равных прочих это гарантированный проигрыш.

Так что мы стояли, ходили и разрывали дистанцию. Полтора года.

Потом появился нож.

Нож у меня был свой — обычный поясной, каким в клане чистят рыбу, режут верёвку и делают всё остальное. Никакого боевого.

Хельга сказала, что боевой мне не нужен: если дело дошло до ножа, значит, всё уже пошло не так, и вопрос теперь не в том, чтобы победить, а в том, чтобы уйти живым.

— Работа ножом простая, — говорила она. — Три правила. Первое: если можешь не доставать нож — не доставай.

— Странно это слышать от человека, который меня учит ножу.

— Первое правило — самое важное, — сказала Хельга. — Все, кого я знаю, кто умер от ножа, умерли от чужого ножа, который достали в ответ на их собственный.