Книга Погрешность, страница 24 – Э. Шрайбер

Ответила тишина в длинном доме, и все в ней услышали одно и то же имя.

— Хальвар, — сказала Астрид. — Ты возражаешь по существу или потому, что это предлагает Бродир?

Вот это был точный вопрос. Настолько точный, что я невольно посмотрел на неё внимательнее.

Она спрашивала не чтобы поймать на чём-то. Она открывала отцу дверь.

Отец это тоже понял.

— По существу, — сказал он. — Три поста на моём доме потому, что мой дом ходит в этих водах сорок лет. Мои люди знают, где течение заворачивает у Козьего мыса и почему туман там встаёт раньше, чем везде. Ты можешь перераспределить людей по нагрузке. Ты не можешь перераспределить знание. Поставь туда чужих — и через месяц у нас будет не три негодные вышки, а три негодные вышки и слепая линия.

По комнате прошло движение. Кто-то согласно хмыкнул.

— Разумно, — сказал Бродир.

И согласился.

Я до сих пор считаю, что это был самый сильный ход, который я видел за всю ту осень.

Он согласился. Полностью, без оговорок, вслух.

Сказал, что довод о знании вод серьёзный, что он его принимает, что перераспределять посты вслепую действительно нельзя.

А потом сказал:

— Тогда остаётся первое. Снимаем четверых с промысла и чиним вышки. Чей дом даёт людей?

Тишина. Долгая, из тех, в которых каждый считает своих людей и надеется, что сосед посчитает быстрее.

— Я дам двоих, — сказал Бродир. — Мой дом ходит южнее, мы теряем меньше.

Он посмотрел на отца. Впервые за всё собрание — прямо.

— Хальвар?

И отец, который только что объяснил всей комнате, что северные воды знают только его люди, оказался в положении, где отказать было невозможно.

Двое с промысла в конце сезона. За две недели до Совета Фьордов, где голос дома взвешивают в том числе и по улову.

— Двоих, — сказал отец.

— Значит, четверо, — сказала Астрид. — Решено. Материал — морем, пока стоит погода. Асгейр, ты отвечаешь за материал. Стейн, сын Хальвара, — она посмотрела на меня, — ты пойдёшь с ними и покажешь, что видел. Работать будешь под Асгейром.

Я кивнул.

Собрание закончилось.

Я вышел последним и стоял у длинного дома, пока не разошлись все. На берегу внизу дотаскивали последнюю лодку, и оттуда доносился счёт Торкеля — он ушёл с собрания раньше остальных.

Бродир прошёл мимо в трёх шагах от меня. Не остановился и даже не посмотрел на меня.

Но у самого поворота, не оборачиваясь, сказал — настолько громко, чтобы услышал только я:

— Хорошая работа с вышками.

И ушёл.

Я стоял с дощечками и разбирал по частям то, что сейчас произошло, потому что не разбирать не умел.

Он выиграл дважды.

Первый раз — когда получил двоих людей с промысла отцовского дома за две недели до Совета.

Второй — когда сделал это, публично согласившись с отцом и уступив ему в споре. Теперь любой в посёлке, кого спросят, скажет: Бродир вёл себя достойно, а вышки чинят потому, что так надо.

И всё это — на моих измерениях.

Самое отвратительное было в том, что я не мог найти момент, в который следовало поступить иначе.

Соврать про седьмую вышку? Занизить гниль на шестой? Промолчать про сроки?

Через месяц на этих вышках стояли бы люди.

Я перебрал все варианты, какие мог придумать, и каждый упирался в одно и то же: правда была правдой, и её нужно было сказать, и её сказали, и её использовали.

Раньше я думал, что задачи бывают решаемые и нерешаемые.