Книга Погрешность, страница 193 – Э. Шрайбер

Четвёртый день начался с того, что вода кончилась.

Та, по которой мы шли все эти дни. Впереди лежали поля. Плоские, белые, сросшиеся краями, а между ними — проходы, иногда в три лодки шириной, иногда в одну.

Строй пришлось ломать.

— По четыре, — передали с головной. — Первым — Кассий. Отставать не больше чем на окрик.

Мы вошли в проход четвёртой четвёркой.

Стены были белые, чуть выше борта, а иногда и выше человеческого роста. Звук изменился сразу: пропал ветер, пропал плеск с боков, остался только скрип весла в уключине и дыхание.

— Не нравится мне это, — сказал Асгейр.

— Что именно?

— Тихо. — Он смотрел вверх, на кромку льда над головой. — На воде так не бывает. На воде всегда что-нибудь шумит.

Я посмотрел вперёд и увидел за полями белую полосу.

Она лежала поперёк всего, от края до края, ровная, без просветов, и была не скоплением слипшихся льдин, а льдом-берегом. Тем, к которому мы шли.

До неё оставалось, на глаз, полдня.

Я успел подумать, что мы дойдём.

Первая вышла из-под льдины слева.

Не выпрыгнула — выдвинулась. Как выдвигается бревно из-под настила, когда его толкнули с другого конца.

Вода вспухла белым. Потом стало видно спину.

Я узнал её раньше, чем понял, что произошло. Та же кожа заплатами. Те же старые сросшиеся переломы вдоль хребта.

Семь с четвертью шага. Я знал эту длину наизусть.

— Тварь! — заорал кто-то с соседнего борта, и это было последнее внятное слово на ближайшее время.

Я развернул станину.

Гнездо, палец свободного хода, тетива на упоре.

Она шла к соседней лодке, а не к нашей. И шла не так, как ходит всё живое в воде.

Она гребла очень странно. Двигалась ровно тем же ходом, каким шла бы по земле, — только вода её сдерживала, и оттого она продвигалась медленно, как телега по пахоте.

Первый болт ушёл чуть выше.

Второй — в плечо, под кожу заплатами, и там остался.

Третьим я попал в голову и пригвоздил её к корме соседней лодки.

И тут уже другая перевалилась через борт другой лодки.

Лодка легла на бок и уже не встала. Люди посыпались в воду с той стороны, где я их уже не видел.

— Справа! — заорал я. — Справа они достают хуже!

Я кричал это когда-то на площади, и меня не услышали.

Здесь услышали.

Двое с гарпунами перешли на правый борт своей лодки и ударили одновременно — в ту, что уже забиралась к ним на борт.

Она дёрнулась не в их сторону, а в другую — ей понадобился лишний удар сердца, чтобы развернуться так, как ей было удобно.

Этого хватило. Торкель метнул гарпун с восьми шагов, и он вошёл ей под челюсть, и его сразу приняли на четыре руки и стали тянуть, разворачивая ей голову вниз, к воде.

Она ушла под воду сама. С гарпуном — и потянула за собой людей на верёвке.

Верёвку успели отпустить.

Их было много.

Я не считал их. Потом, при разборе, честно попытался и не смог.

Знаю только, что они выходили по всей длине прохода. И что льдина, под которой ничего не было, ничем не отличается от льдины, под которой что-то есть.

Мы стреляли.

Двадцать болтов. Я всегда знал, что этого мало, и всегда думал, что знаю, насколько.

Восемь ушло сразу. Куда именно — я перестал отслеживать.

Ульрик подавал их из ящика. Я брал, ставил, натягивал и бил. Между этими движениями не помещалось ничего.

Тетива щёлкала на узле, который Ольгерд перевязал ночью. Каждый раз одинаково. Я перестал это слышать уже после третьего выстрела.