Книга Погрешность, страница 191 – Э. Шрайбер

— Наверное, полезная привычка. Не завидую, но полезная.

— А ты чем обычно занят, пока не работаешь и не спишь?

— Считаю дыры в бортах, которые ещё не залатал. — Асгейр почесал шею. — Три штуки. Завтра с утра надо будет залатать.

— Успеем?

— Должны, если шторм снова не придёт. При другом раскладе, придётся латать лодки на ходу. А я этого бы не хотел.

Он замолчал, и я тоже, слушая, как где-то на соседних лодках еще переговариваются люди —вполголоса. Те, кто также как и мы не мог уснуть.

Больше он ничего не говорил. Через несколько минут его дыхание выровнялось, и он уснул быстрее, чем успел додумать последнюю мысль.

Впереди у нас было ещё два дня.

Я больше не знал, чего можно от них ожидать, и, кажется, впервые за весь поход это незнание не пугало меня так, как должно было бы пугать.

Может быть, потому что бояться неизвестного было уже поздно, а известного и без того хватало на все оставшиеся силы.

Я лежал и слушал воду. Ровный плеск, без злости, без напора. Пытался запомнить именно этот звук — не потому, что он был каким-то особенным, а потому, что он успокаивал.

Заснул я раньше, чем успел додумать эту мысль до конца. И наверное, это было к лучшему.

Ольгерд не спал.

Я понял это по рукам. Он держал скобу, и скоба ходила у него в пальцах мелко и ровно, как ходит доска под рубанком, когда рука уже не своя.

— Сколько обошёл?

— Все семь.

— И?

— Четыре держат. Три — как повезёт.

Он сказал это без досады. Просто выложил, как выкладывают на стол то, что принесли.

Я забрал у него скобу. Он не стал спорить — сел на банку, привалился к борту и уснул, кажется, ещё до того, как затылок коснулся дерева.

Утро третьего дня началось с починки.

Асгейр латал пробоины — те три, что не успели закрыть накануне. Две изнутри, одну снаружи, свесившись через борт по пояс, пока двое держали его за ноги.

Вода была такая, что от неё сводило кисть за десять ударов сердца.

— Долго ещё? — спросил я.

— Столько, сколько понадобится, — сказал он снизу. — Латать нужно не быстро. А насухо. Насухо здесь не выйдет, значит, будем латать плохо и часто.

Он вылез, красный, с ободранными костяшками, и потребовал жира.

Строй перестроили ещё в темноте. Целые борта ушли к краям, чинёные втянулись в середину.

Мы шли теперь третьими от края. Станок целый, лодка целая — значит, наше место по краям строя.

Льда стало больше.

Не сразу и не заметно. Просто к середине дня я поймал себя на том, что смотрю не на воду, а на промежутки между кусками, и что промежутки эти надо выбирать.

Куски шли уже не с телегу, а с длинный дом. Плоские сверху, с рыхлым белым горбом посередине.

Под водой льдины больше, чем над ней. Это видно по тому, как их обходит лодка: не по краю, а куда шире.

— Первый раз такое видишь? — спросил Ульрик.

Он сидел через два весла от меня, как и в первый день.

— Такое — первый.

— А я не первый. — Он сказал это со сдержанной гордостью человека, которому редко есть чем похвастаться. — Мы с отцом ходили к Тюленьим камням по весне, когда лёд стоял. Там тоже так было.

— Ты почему пошёл? — спросил я.

— Дом Хальвара идёт. Я из дома Хальвара. — Он пожал плечами так, будто я спросил, почему у него две руки. — Твой отец меня в лодку взял, когда мне было четырнадцать. Он тогда сказал: гребёшь плохо, но зато громко. Я до сих пор не знаю, что это значило.