Книга Погрешность, страница 133 – Э. Шрайбер

— Ни одного?

— Ты первый, — сказал Кассий.

— Тогда что мне делать?

— Искать, — сказал он. — Не здесь.

Он встал и прошёлся по дому — впервые за весь разговор.

— В трёх фьордах тебе никто не поможет, и не потому, что тут плохие люди. Просто здесь никто никогда не видел ничего похожего, и на вопрос «что у меня внутри» тебе честно ответят «не знаю» — как ответил я.

— А где помогут?

— Где-нибудь, — сказал Кассий. — На континентах. В школах, где учат не махать палкой, а понимать. В столицах, где сидят люди, что изучают старые записи. В больших городах, где за деньги можно найти сведения.

Он повернулся ко мне.

— Ответ есть, — сказал он. — Он просто лежит далеко.

— А если нет?

— Что «нет»?

— Если ответа нет вовсе, — сказал я. — Если я такой один и никто никогда...

— Нет, — сказал он. — Вот это — нет.

Он снова подошёл и сел у лежанки.

— Слушай меня, — сказал Кассий. — У всего есть причина. У всего есть устройство. Если что-то работает не так, как должно, — значит, где-то есть место, где оно сломалось, и это место можно найти. Не всегда быстро. Но оно есть.

Он смотрел прямо на меня.

— У всего есть решение и объяснение, — сказал он. — Поверь мне.

Я не сразу понял, что со мной произошло.

Он говорил моими словами.

Не похожими, не близкими по смыслу — моими. Я жил с этой мыслью в той жизни, про которую уже стал забывать; я её произносил вслух подчинённым, я на ней держался, когда всё сыпалось.

Если конструкция рушится — значит, кто-то не учёл нагрузку.

Если прибор врёт — значит, есть погрешность, и её можно найти.

У всего есть причина.

Я перестал в это верить, когда умер.

Не сразу — я вообще не сразу сообразил, что умер. Но потом, здесь, разбирая по ночам собственную стену, я довольно быстро дошёл до простой и очень скверной мысли: бывают вещи, у которых нет объяснения. Просто нет. Ты можешь считать сто сорок пять раз и получать один и тот же ответ, и этот ответ — «никак».

Я прожил с этой мыслью семь лет.

И вот теперь человек, который ничего не мог знать ни про инженера Игоря, ни про его мир и прожитые годы, ни про цех и то, как он умер, — сидел у моей лежанки и говорил мне мои же слова, слово в слово.

— Стейн, — сказал Кассий. — Ты чего?

— Ничего.

— У тебя лицо.

— Ничего, — сказал я. — Просто вы сейчас сказали одну вещь, которую я когда-то очень давно говорил сам.

Он не стал спрашивать какую.

Это, наверное, и было тем, за что я в конце концов начал ему доверять: он не спрашивал того, чего ему не собирались рассказывать.

Мы помолчали.

— И ещё одно, — сказал Кассий. — Пока не забыл.

— Да?

— Ты не должен идти к бездне.

Я поднял голову.

— К какой бездне?

— Вот об этом, — сказал он, вставая, — я расскажу завтра. Всем сразу.

Он пошёл к двери.

— Кассий.

— Что?

— Вы восемь раз сказали «потом», — сказал я. — Девятого не будет?

Кассий остановился на пороге.

— Не будет, — сказал он. — Завтра Совет домов. Там ты всё узнаешь сам.

Я проснулся сам, до рассвета, и первое, что понял, — что выспался.

Это оказалось странным ощущением. Неделю я жил в чужом теле, которое не уставало и не отдыхало, а просто шло, — и вот оно вернулось: спина затекла, во рту сухо, левая рука отлежана, и всё это было так хорошо, что я минуты две лежал и радовался ломоте.

Мать спала.