Книга Погрешность, страница 131 – Э. Шрайбер

— Я знаю.

— Ты знаешь про дверь. Ты не знаешь про створ. — Он поднял палец. — Створ — не украшение. Это единственное, что стоит между человеком и всем, что снаружи. Без него внутрь идёт не «больше», а всё.

Он опустил руку.

— У тебя нет двери, — сказал Кассий. — У тебя пролом.

Я лежал и молчал.

Не потому, что был потрясён. Потому что я это знал — с той самой секунды, как оно во мне сломалось, — и, услышав вслух, испытал не удивление, а что-то вроде облегчения.

Мне наконец назвали то, что я чувствовал шесть дней.

— У пролома нет краёв, — сказал Кассий. — Он не притворяется и не сужается. Он просто есть, и через него энергия поступает постоянно.

— Поступает, — согласился я. — Я чувствую.

— Ты чувствуешь, — сказал он. — И вот это, между прочим, самое скверное во всём разговоре.

— Почему?

— Потому что ты чувствуешь, а использовать не умеешь.

Кассий наклонился вперёд.

— Смотри. У человека с открытыми вратами сила входит и уходит. Он ею работает: бьёт, лечит, чувствует дерево, ставит парус по ветру. Тратит. Вошло — вышло, вошло — вышло, и всё в равновесии.

— А у меня?

— А у тебя входит вчетверо больше, чем у любого в этом посёлке, — сказал он. — А выходить некуда.

Он дал мне это уложить.

— Твои вторые врата, — сказал он потом. — Плотницкое дело.

— Да.

— Вот они тебя и держат.

Я не сразу понял.

— Ты чувствуешь дерево, — сказал Кассий. — Ты чувствуешь его всё время, не переставая, — и, судя по тому, как ты про это рассказываешь, тратишь на это куда больше, чем тратил бы человек с нормальными вратами. Ты можешь, даже не кладя ладонь на доску, рассказать про неё всё.

Он помолчал.

— Это единственная дыра, через которую из тебя хоть что-то выходит, — сказал он. — Одна на весь пролом.

— И что было бы, если бы их не было? — спросил я.

Кассий ответил не сразу.

— Ты бы умер, — сказал он.

В доме было очень тихо.

— Не сразу, — сказал он. — Не в ту же ночь и не на другой день. Тело сначала берёт то, что в него льют, и какое-то время держит. Потом начинает разрушаться — понемногу, с того, что слабее.

— Сколько?

— Месяц, — сказал Кассий. — Может, год. Я такого не видел и говорю по общему устройству, а не по опыту. Но не больше года, Стейн. Никак не больше.

Он посмотрел на меня.

— У тебя вторые врата открылись в девять лет, — сказал он. — Не спрашивая тебя и не по правилам. И семь лет ты их развивал каждый день, потому что тебе больше нечего было развивать.

— Мне повезло.

— Тебе не повезло, — сказал Кассий. — Тебе достался единственный слив, какой мог достаться. Это разные вещи.

— Значит, я могу жить, — сказал я.

И вот тут он ответил так, как отвечал редко: не сразу и глядя в сторону.

— Ты можешь жить пока, — сказал он.

— Твои вторые справляются, — сказал он, — потому что ты почти всё время в работе. Пока ты режешь, меряешь, ставишь, чинишь — из тебя течёт. Как только перестаёшь — копится.

— Я это чувствую.

— Ты это чувствуешь лишь неделю, и уже успел увидеть последствия.

Он загнул палец.

— Тяжёлая голова.

Второй.

— Муть в глазах.

Третий.

— Тошнота к вечеру.

Четвёртый.

— Не спишь, а тело при этом не устаёт.

Он показал мне четыре пальца.

— Это усталость тела, — сказал Кассий. — Не укреплённое тело устаёт быстро, а самой усталости ты не чувствуешь из-за переполняющей тебя энергии. Это уже началось и не пройдёт само, причина никуда не денется: в тебя льют без остановки. И твой обморок у Астрид — это первый раз, когда тело сказало, что больше не может.