Книга Инквизитор. Охотник на попаданцев 3, страница 68 – Миф Базаров

«Поздно уже».

«Поздно».

Вот тут бы и встать. Попрощаться и разойтись по номерам, как сто раз до того.

Я ведь знаю, как это делается, не дура.

Знаю, как закончить вечер у самого порога, мягко, чтобы человек и не понял, что его придержали, и не обиделся. Пожелать спокойной ночи и уйти к себе. Я и в инквизиции не так давно, пары месяцев нет, как нам с подругой выдали коричневые плащи. Отступать вовремя умела задолго до всякой службы. Каждый вдох у меня размечен, каждый удар сердца под счёт. Даже пульс при первом рукопожатии я отпустила тогда с задержкой, чтоб не выдал лишнего. Лицо ровное, дыхание ровное, ничего своего наружу. Так живут, когда нельзя иначе.

Но Игорь не закрыл канал.

И через него потекло то, что у человека наверху и чего вслух не говорят. Не слова даже, а тепло, ровное, идущее ко мне без спроса, как ладонь к чужому плечу в темноте. Я его поймала и должна была отвести. Считать. Держать.

А он сидел напротив, смотрел, и канал нёс мне тепло и когда мы поднялись, и когда дошли, и когда за нами закрылась дверь номера.

Дальше я не считала ничего.

Жар, что я столько держала под замком, поднялся и снёс замок к чёртовой матери. Тихо. Без треска. Просто перестал держаться.

Его ладонь у меня на скуле — горячая, шершавая, с мозолью от револьвера. Я по привычке поймала его пульс, прежде чем поняла, что целую. Ровный, потом частый. И тут же забыла. Читать стало нечем.

Дыхание у самого уха. И моё имя. Не «Черкасова», не «напарник».

Маша. Машенька.

А наверху, в канале, без всякого фильтра — он сам. Всё, чего не сказал бы и под пыткой, текло ко мне, и моё текло к нему, в обе стороны разом, и не отключить, такая физика. Я слышала его телом раньше разума. И он меня. И впервые я этого не испугалась — отдала, не считая расхода.

Всё, чем я закрываюсь днём, осталось за дверью номера. С ним была просто я.

Руки. Губы. Тёплая тяжесть, ровное жадное дыхание. Я подавалась навстречу и не узнавала собственного голоса. Где-то на самом дне ещё цеплялась трезвая, считающая, та, что всегда на стрёме, — и её сносило вместе со всем.

Снесло.

Ещё ближе. Ещё.

Дальше нельзя.

Дальше — край. Я чувствовала его, как чувствуют обрыв за полшага в темноте, и всё во мне рвалось туда, за край, вниз, и оборвалось.

Мы шагнули дальше вместе, и по венам потекла сладкая слабость.

Мне ярко запомнилось, что простыни в выстуженной трактирной комнате были прохладными, а руки и губы Воронова нестерпимо горячими.

Ментальные защиты забыты, снесены вырвавшейся на свободу энергией, возникшей между нами, окутавшей жарким туманом.

Я была не в состоянии думать о том, чего эта ночь может мне стоить. Мысли проиграли чувствам.

Всё, что имело значение, — это чувствовать кожей его кожу. И ещё ближе. Пустить под кожу. Поймать поцелуй, когда мы оба задыхаемся. Подстроиться под удары бёдрами.

И взорваться так, будто это происходит первый и последний раз в моей жизни.

Двор Черемшиных. Полдень. Фонтанчик.

Я стояла у «Ижа» с перчаткой, смятой в кулаке, и смотрела на чужие руки у него на животе.

Вот чего я боюсь. Не его. Не этой воздушницы с гладкими руками.

Себя.

Того, во что превращаюсь, когда отпускаю.

Блок я держу всегда. Мысли мои не возьмёт ни один менталист — на моём уровне это само собой, так у любого инквизитора: чем выше, тем глуше, тем меньше за тобой видно. Я и щёлки за собой не оставляю. Сроду не оставляла.